Книга В тени королевы, страница 165 – Элизабет Фримантл

Кровь капает с ее обкусанного ногтя и марает атласное платье.

— А ты не…? – И я перевожу взгляд на ее живот, снова испытывая острую жалость.

— Нет! – Но голос ее звучит как-то неуверенно. – Да нет, не думаю. В последние месяцы у меня была кровь. Правда, нерегулярно… – Она загибает пальцы, что-то подсчитывает в уме. – И слабо.

— Это потому, что ты так исхудала. – Я беру ее за руку; даже мои пальцы без труда смыкаются у нее на запястье. – Всем известно, регулы прекращаются, если мало ешь.

Кэтрин никогда не отличалась хорошим аппетитом: за обедом всегда собакам под столом перепадало больше, чем ей самой.

— Да, верно, – сникнув, выдыхает она. – Об этом я не подумала.

— Послушай, – говорю я, – все не так плохо, как кажется!

Впрочем, нас обеих это не слишком успокаивает. Меня пугает то же, что и Кэтрин: что сделает королева, если узнает о браке, заключенном без ее дозволения? Точнее, не «если», а «когда».

Кэтрин теребит какую-то цепочку у себя на шее.

— Смотри, – говорит она, поймав мой взгляд, и вытаскивает из-за корсажа пару колец на цепочке: одно с заостренным бриллиантом, другое – пять золотых колец, сплетенных в одно.

— Они от него? – Я наклоняюсь, чтобы взглянуть. Оба кольца дорогие и искусной работы: это не безделушки, сработанные второпях. Приходится признать, что у Хертфорда серьезные намерения.

— Как же все глупо! – говорю я в сердцах. – Ну что вам стоило подождать? – Сейчас я размышляю только о себе – о том, что моя надежда, моя мечта о доме и семье рассыпается в прах. – Как я устала от твоей взбалмошности, Китти! Ты думаешь только о себе – тебя не интересует, как твои поступки скажутся на других…

Я не говорю главного: «Ты никогда не думаешь обо мне».

— Но… – Вид у сестры сейчас совершенно потерянный, словно мой гнев ее добил; и мне становится стыдно. К чему нападать на нее с упреками сейчас, когда ей и без того худо?

Снаружи доносится какой-то шум.

— Это внизу, – говорит Кэтрин и торопливо прячет кольца за корсаж.

На лестнице раздаются тяжелые шаги.

Дверь распахивается; на пороге Хертфорд с Джуно на руках. На нем лица нет, а у нее… кажется, у живого человека не может быть такой восковой бледности. Кэтрин вскакивает с кровати и откидывает одеяло, очищая место. Я отшатываюсь к стене, чтобы дать пройти Хертфорду, и он бережно опускает Джуно на постель. Кэтрин накрывает подругу одеялом и еще сверху меховым плащом.

— Какая она холодная! Хертфорд, она просто ледяная! – говорит она дрожащим голосом.

— Побудь с ней, – приказывает Хертфорд. – Я приведу врача.

Джуно лежит неподвижно, только иногда приоткрывает и снова закрывает глаза; дышит часто и неглубоко, с хрипом, словно что-то мешает воздуху проходить в легкие. Я подбрасываю поленья в камин и ворошу угли кочергой; потом беру щипцами камень-грелку и бросаю на угли, не зная, что еще можно сделать в ожидании врача. А тот все никак не идет. Снаружи разверзлись небеса, ливень барабанит в стекла; мы сидим здесь, будто в преддверии ада.

Я достаю из огня нагретый камень, кладу в грелку с длинной ручкой, тщательно завинчиваю крышку и сую грелку в изножье кровати. Потом зажигаю свечу и ложусь к ним, задернув полог, чтобы не было сквозняка. Кэтрин что-то напевает тихим, дрожащим голосом, и на щеках ее в свете свечи блестками мерцают слезы.