Книга Соперница королевы, страница 92 – Элизабет Фримантл

Пенелопа обменивается улыбками с Блаунтом.

— Почему вы так считаете, сэр?

— Женщина вроде вас послана на землю, дабы вдохновлять на великие стихи. – Смех становится сильнее. Всем известно, что она и есть Стелла из сонетов Сидни. Правда, теперь в ней почти ничего не осталось от той девушки.

— Давай, Уилл. – Актер тянет раненого солдата за рукав, побуждая подняться. – Прочти нам что-нибудь достойное леди Рич.

Тот встает. Все расступаются, чтобы дать ему место.

— Я начал сочинять, но еще не вполне закончил. – Он кланяется. Воцаряется тишина. Поэт собирается с мыслями и, глядя на Пенелопу, произносит:

— Сидни написал об этом десять лет назад, – поддразнивает Эссекс. – «Зачем она им черный цвет дала? Быть может, свет подчеркивая тенью?..» Он уже вывернул Петраркову прекрасную даму наизнанку, воспев красоту черных глаз. Прочти нам что-нибудь новенькое.

Актер поворачивается к своему приятелю в корсете, проводит пальцем по его губам и демонстрирует зрителям алое пятно.

— Нельзя уста кораллами назвать. – Смех становится громче. Поэт ходит кругами, словно ища вдохновения, останавливается рядом со смуглой девушкой, возлюбленной одного из членов труппы, касается ее шеи. – Не белоснежна плеч открытых кожа.

Девушка хихикает, наматывает темный локон на палец и добавляет:

— И конской гривой вьется прядь.

Публика аплодирует. Поэт продолжает бродить туда-сюда, подбирая слова, наконец возвращается к смуглянке.

— С парчовой розой, алой или белой… – Он замолкает. – С дамасской розой, алой или белой / Нельзя сравнить оттенок этих щек. – Он снова шагает к накрашенному мальчику и обращается к залу: – Дайте рифму для «щек».

— Уголек, – говорит один.

— Наутек, – предлагает другой.

— Моя возлюбленная не собирается убегать, – отвечает поэт. – Нашел! – Он поднимает руку, унимая смех, склоняется к мальчику, принюхивается. – А тело пахнет так, как пахнет тело, / Не как фиалки нежный лепесток.

Эти слова вызывают очередной взрыв веселья, но поэт продолжает:

— Ты не найдешь в ней совершенных линий, / Особенного света на челе. / Не знаю я, как шествуют богини, / Но милая ступает по земле.

— Кто же она, твоя милая? – вопрошает Саутгемптон.

— Разумеется, леди Рич. Разве не она – муза всех поэтов? – Он подходит к Пенелопе, опускается на одно колено, словно подбирая верную рифму, и наконец произносит: – И все ж она уступит тем едва ли, / Кого в сравненьях пышных оболгали.

В ответ раздается недоуменный шепот. Возможно, присутствующие, как и Пенелопа, не могут осознать, что стали свидетелями чего-то совершенно нового и редкого, как бриллиантовая жила в индийских шахтах. Однако, несмотря на полученное удовольствие, Пенелопу гнетет тревога за доктора Лопеса. Что же имел в виду ее брат, собираясь «извлечь политическую выгоду»?..

— У вас необычный дар, – говорит она. – Вы изображаете вашу возлюбленную живым человеком из плоти и крови. Это весьма свежо по сравнению с эфемерными нимфами, населяющими большую часть стихотворений.

— Вы взяли стихи Сидни и основательно их перетрясли, – говорит Саутгемптон, еле сдерживая восторг. Пенелопа и не предполагала, что он такой любитель поэзии. – У вас есть другие?

— Сто тысяч, – отвечает актер.

— Их надо опубликовать.