Книга Запретная любовь, страница 142 – Халит Зия Ушаклыгиль

— Прошу, замолчите. После, наверху, в соснах… Вы не знаете про Бешира, ничего не знаете, Бешир болен… — Затем с глубоким вздохом добавила:

— И очень болен…

Они приехали, Нихаль остановила бричку у сосен и сказала:

— Теперь немного отдохнём.

Бехлюль спрыгнул с брички и протянул руку Нихаль:

— Сойдёшь, Нихаль?

Нихаль не ответила, протянула руку и, подобрав накидку, спрыгнула, при этом тонкий тюль с её головы упал на плечи. Бехлюль собрал вожжи, отдал Беширу и сказал:

— Будь осторожен, Бешир!

Они с Нихаль дошли до обочины, которую, казалось, посыпали блестящей жёлтой пылью.

Впереди был крутой склон и терраса с редкими соснами, скрывавшая берег. Здесь пейзаж заканчивался, вдали их глаза видели море с тусклой позолотой. Нихаль раскинула руки, будто хотела обнять эту пленительную картину, и сказала:

— О! Как красиво! Как красиво! — Изумлённые, они долго смотрели на поэтичное великолепие пейзажа, не говоря ни слова, неподвижные, словно этот мираж, мерцающая картина из воздуха и света, сотрётся, если они задвигаются. Море, глубоко вздыхая в томном, печальном сне, тихо расстилалось под луной, лившей, подобно райскому источнику в форме жёлтой огненной бутылки, волны пьянящей сладкой воды на горизонты; оно простиралось вдаль, до бескрайних горизонтов, прижималось к извилистым берегам, лежавшим вдали грудами неясных теней, искало более укромные уголки и пустынные, тёмные берега, чтобы спрятаться, укрыться, а вблизи ускользало от островов, у которых виднелись лишь чёрные гребни, чёрных великанов, казалось, смотревших предательским огнём тысяч жёлтых глаз, вдруг вырвавшихся из неведомой пропасти. Казалось, что расстилавшееся море, позолоченное лунным светом, сливалось далеко на горизонте с небом. В этой точке, в кипении блестящей пыли, занималась белая полоса утренней зари, как будто там сливались всё ещё яркие остатки пепла сгоревшего солнца.

В спокойной тишине задумчивого моря была такая печаль, такое томление, что сердца Нихаль и Бехлюль хотели тишины и это мешало им произнести хоть слово.

Нихаль чувствовала себя ребёнком, брошенным на берегу спящего моря и обречённым на вечное забвение. Близкие безжалостно предали, отвергли и оттолкнули её; она осталась совершенно одна. Эта тихая ночь была похожа на другую ночь, белую ночь, когда она играла мелодию, заставившую её чувствовать себя такой печальной, и её терзало, что она осталась одна в мёртвом мире. Одна, совсем одна, брошенная и позабытая близкими!

Казалось, что-то влекло, тянуло её вдаль, когда она смотрела на бескрайние просторы моря, простиравшиеся перед ней. Не было ни надёжной руки, за которую можно держаться, ни ласкового взгляда, который придаст ей смелости. Вокруг совсем, совсем никого не было; дрожа от страха, она отвела взгляд от огромной огненной пустыни на горизонте и с облегчением успокоилась, когда почувствовала рядом присутствие Бехлюля, очнувшись после ужасного сна.

Она незаметно придвигалась к Бехлюлю, словно убегая от одиночества.

Они стояли рядом, их плечи почти касались друг друга. Казалось, Бехлюль тоже застыл в глубоком разочаровании. Он смотрел на воображаемую непонятную чёрно-белую картину вдали, на город, похожий на неясные, как будто стёртые линии забытых воспоминаний, и эта картина совершенно неразличимыми пейзажами и тонущими под чёрными грудами неясными изображениями напоминала старый сон. Глядя на эту картину, похожую на старый сон, он думал о своей жизни, последняя страница которой, может быть, закроется сегодня ночью одним словом Нихаль, и которая превратится в заброшенные развалины с неясными линиями и смазанными изображениями. Та жизнь уже сейчас казалась далёкой, отделённой долгими годами. Все лица, даже Бихтер, все воспоминания были погребены за морем, вдали, под тёмными обломками старых снов. Свежий желанный цветок рядом с ним застенчивым, чистым взглядом обещал ему новые горизонты жизни. Чувствуя, что Нихаль стала немного ближе, прижалась к нему, Бехлюль захотел взять её за руку, увести подальше, в более уединённое и тайное место в тени сосен, где среди тихого дыхания любви, вырывавшегося из глубины леса, припасть к её ногам и сказать, целуя руки: «Люби меня, Нихаль!» Думая об этом, он беспокоился, что не сможет дать Нихаль ничего, кроме уставшего, запятнанного сердца и на всю жизнь останется инвалидом рядом с этим ребёнком. Он на мгновение испугался себя. Был ли он уверен, что сделает Нихаль счастливой? Он никогда не задавал себе этого вопроса. Может быть, это была очередная сезонная прихоть. Потом он подумал о Бихтер. С ней всё кончено, теперь между ними не могло быть никаких отношений. С тех пор он провёл в особняке лишь пару часов и не видел её. Как только вопрос о женитьбе был окончательно решён, Бихтер, женщина, после каждого выпада недовольства по-детски демонстрировавшая болезненную слабость, бессилие, поневоле должна была принять этот свершившийся факт.