Книга Ливень в графстве Регенплатц, страница 211 – Вера Анмут

Генрих не верил. Всё вроде бы было правильно, но почему-то ноющее сердце не верило. Точно так же, как оно ещё совсем недавно не верило в то, что Густав может оказаться подлецом.

— Хорошо, ступай, – бесцветно произнёс Генрих.

— Вы не верите мне? – настойчиво повторил Густав.

— Ступай. Я устал.

«Не верит. Ну и пусть, – Густав гордо вздёрнул подбородок. – Ему недолго осталось править, а Берхарду ещё меньше жить. Я стану свободен. Свободен и счастлив. Ибо всё, всё станет моим! Моим!» Резко развернувшись, Густав покинул покои отца. В его ожесточившейся душе не нашлось места раскаянью, зато пустила корни новая обида на отца, на его обвинения и неверие.

После ухода Густава, ландграф полежал немного, ожидая лекаря. Но тот не заходил, видимо не зная, что разговор отца с сыном завершился столь быстро. Тогда Генрих встал, кряхтя от слабости, и вышел из комнаты прямо в одной камизе. Покои Берхарда находились близко, буквально несколько шагов по коридору. Нужно его навесить, нужно знать, что он ещё жив. Добредя до двери, Генрих медленно открыл её и вошёл в комнату.

Редкие лучи солнца, с трудом пробивавшегося сквозь серые тучи, тускло освещали помещение. Берхард всё так же без сознания лежал на кровати, укрытый лёгким одеялом. У стола копошилась, перебирая пучки трав, старая знахарка. Заметив открывающуюся дверь, она обернулась.

— Зачем ты пришёл, Генрих? – спросила Хельга.

— Я хочу видеть сына, – ответил мужчина, не отрывая горестного взора от бледного лица юноши.

Генрих прошёл вперёд и присел на край кровати.

— Тебе нужно лежать, находиться в покое…

— Как я могу находиться в покое, когда мой сын при смерти?

— Тебе необходимо беречь себя, – настаивала Хельга.

— Если Берхарда не станет, то и мне незачем жить.

Женщина вздохнула и, отвернувшись, вернулась к прерванному занятию.

— Что ты там делаешь? – поинтересовался Генрих.

— Мне надо приготовить ещё порцию отвара, – ответила Хельга.

— Отвара? Так ты всё-таки нашла лекарство?

— Пока не знаю. Если до утра Берхард придёт в себя, то болезнь отступит. Мальчик останется жив. Правда, его здоровье может пострадать. Может пострадать и разум.

— Неважно. Главное, чтоб он жил. Ты вселяешь в меня надежду, Хельга.

— Надеяться – это последнее, что нам остаётся. Надеяться и молиться.

Генрих согласно покивал головой. Тонкие лучи радости робко глянули из-за туч горя. Вот только радостное волнение, к сожалению, причиняет такую же сердечную боль, как и волнение горестное.

— Хельга, – обратился ландграф к знахарке, – однажды, давно, ты смогла унять боль в моём сердце одним прикосновением руки. Сможешь ли ты и теперь это сделать?

Хельга отложила работу и повернулась к страдающему мужчине. Не отвечая на вопрос, она приблизилась к Генриху, шепча какие-то слова, а после приложила ладонь к его груди. Уже через пару мгновений Генрих почувствовал, как боль начала отступать, и даже дышать стало легче.

— Почему ты вот так же легко не можешь излечить Берхарда? Зачем, как и его мать, отдаёшь мальчика смерти?

— Если б я только могла отгонять смерть, – тяжело вздохнула Хельга. – Но я не чародейка и не ведьма, хотя меня и считают таковой. И для борьбы со смертью у меня слишком мало сил. Знал бы ты, Генрих, как трудно мне было пережить потерю Эльзы. И сейчас, глядя на Берхарда, моё сердце страдает не меньше твоего.