Книга Ливень в графстве Регенплатц, страница 144 – Вера Анмут

— Он заигрывает с Греттой Хафф.

— Какую ерунду ты говоришь, Патриция! – возмутился Генрих.

— Думаю, и сам барон обратил на это внимание. Не заметить его масленый голос и сладкие улыбки было невозможно. Это ты, как обычно, слеп…

— Берхард говорил с ней вежливо и деликатно…

— Слишком деликатно.

— Прекрати! – Хорошее настроение Генриха улетучилось, и он начал раздражаться.

Но Патриция и не думала прекращать.

— Он уже привык, что всё принадлежит ему, привык забирать себе то, чем должен владеть Густав.

— Прекрати!

— Он сразу положил взгляд на эту девушку, когда ты представлял нам портреты невест. Вот увидишь, твой любимчик совратит невесту Густава ещё до свадьбы…

— Прекрати! – раздражение Генриха быстро переросло в гнев. – Твоя ненависть к Берхарду переходит все границы! Ты готова обвинять его во всех мыслимых и немыслимых грехах. Настроила против него сестру, брата. Но меня ты не настроишь.

— Да я и не пытаюсь, – возразила Патриция. – Просто хочу тебе, дураку, глаза открыть на неблаговидное поведение твоего сына, которое ты по любви своей отцовской не замечаешь.

— Я тебе не верю. Ты всегда ненавидела Берхарда, всегда видела в его поступках нечто пагубное…

— Когда поверишь, уже поздно будет. Смотри, как бы твоя глупая любовь не довела нас до беды.

— Если ты сама беды не натворишь, то она и не случится, – рявкнул разгневанный Генрих и, вскочив с кровати, нервно выдернул факел из держателя и быстро покинул покои супруги.

В ту ночь Берхард тоже долго не мог уснуть. Тревожные мысли и светлые чувства боролись в его душе, отгоняя от разума сон. Всего один вечер в обществе милой Гретты, и робкая влюблённость вспыхнула настоящей любовью. Юноша ворочался в кровати. Он зарывал глаза, призывал образ возлюбленной в свои сны. Однако этот образ был недостаточно выразительным, недостаточно ясным и светлым. Влюблённого юношу такое видение не устраивало.

Берхард снова открыл глаза. Темно. И уже, должно быть, очень поздно. Юноше надоело бесцельно ворочаться в кровати, он встал, прошёлся по комнате и остановился возле окна. За окном стояла тихая ночь. Но не её видел Берхард – образ дорогой Гретты затмевал всё; звёзды сверкали блеском её глаз, лунный свет ниспадал волнами её волос, южный ветер ласкал её дыханием. «Гретта, милая Гретта», – вздыхало его сердце, и вздох печали вырывался из его груди.

Берхард отвёл глаза. Вновь прошёлся по комнате. Ему будто чего-то не хватало, он ещё не знал чего, но чувствовал, что без этого ему неспокойно и неуютно.

Взор юноши покосился в угол комнаты. Там на стене висел портрет Зигмины Фатнхайн; его приказал повесить здесь ландграф, дабы сын чаще думал о своей невесте. Но Берхард не мог о ней думать, да он и не смотрел в эту сторону. Молодой человек приблизился к портрету – даже в ночной темноте при бледном лунном свете был заметен холод юной девушки, красота зимы, надменная и своенравная. Нет, не любил Берхард зиму, не любил холод. Юноша взял покрывало и накинул на портрет своей невесты. Не её желали видеть глаза его.

Берхард вернулся к окну, зажёг свечу, сел за стол и развернул на нём чистый лист пергамента. И вот вскоре с тонкого листа смотрело на него лицо молодой девушки, ясное, милое и такое любимое. Берхард понял, чего ему не хватало – Гретты, её глаз, её улыбки, её присутствия. Но отныне она будет с ним рядом всегда, пусть даже и в виде рисунка.