Книга Перемена, страница 76 – Лейла Элораби Салем

— Ах, сударь, вы весьма неосмотрительны, кто-нибудь может заметить и донести моему супругу, — тихо проговорила Вишевская, радуясь его приходу.

— К чему был весь вчерашний спектакль? Или же синьор Вишевский подозревает что-то?

— Он сам бы не догадался, ибо безмерно доверяет мне. Кто-то нашептал ему, посеял ростки подозрений. Я боюсь, очень боюсь.

— Не бойся ничего и никого, моя любимая. Пока ты со мной, а я рядом, то готов защищать тебя от любого, кто посмеет хоть пальцем тронуть тебя.

— Не за себя я боюсь — за тебя. Если тайна наша обнаружится, Михаил Григорьевич имеет право вызвать тебя на дуэль, и если ты погибнешь, сражённый пулей. я не вынесу этого, умру вместе с тобой.

— Не говори так, моя любовь, всё будет хорошо.

Какое-то время они стояли молча, глядя на закат, в нетерпении ожидая темноты, что скроет их тайну своей пеленой. Как только солнце опустилось за кромку гор, возлюбленные поспешили в своё милое, чарующее уединение по разным тропинкам. Долго длились те сладостные минуты, их руки сплелись-переплелись, разгоряченные тела, осыпанные поцелуями, покоились на мягкой траве. После они, уставшие, лежали под кипарисом, вдыхали аромат азалии, что пышным кустарником разрослась неподалёку. Где-то в тёмной листве ухала горлица, одиноко разбавляя упоительную, пленительную тишину. Голова Иммануила возлежала на груди Елизаветы, она то и дело запускала пальцы в его чёрные густые локоны, играла ими какое-то время, затем отпускала. Он привстал, поцеловал любимую в губы, прошептал:

— Все те прошедшие годы я жил как в тумане, не осознавая, как никчёмна жизнь моя. Но ныне, рядом с тобой, я осознал истинное, божественное счастье и ведаю, для чего существую на этом свете.

— Ты — моё счастье, дыхание моё. Никогда, никого я не любила. лишь одного тебя, мой дивный красавец. Взор твоих чёрных пламенных глаз столь обжигающий, что теребит моё сердце в глубине груди моей и это делает меня счастливой и легкокрылой. Теперь я знаю, что значит любить.

Елизавета Андреевна привстала, пышные волосы разметались по плечам и спине, и тусклый свет последних предзакатных лучей осветил на прощание ореол её русых локонов, что вспыхнули по краям красноватым-золотистым цветом, рассыпанного на мириады блестящих частиц до земли. Иммануил, восторженно глядя на неё всю, коснулся ладонью её длинных волос, пригладил, наслаждаясь в душе их светлым сиянием, рассказывающим о дальних северных странах больше тысячи слов.

— Красавица моя; какая же ты красавица! — сказал он и притянул её к себе; и долго ещё голова Елизаветы Андреевны покоилась на его широкой груди.

Вдруг, где-то сквозь темнеющие заросли донёсся голос Петронеллы, вышедшей на поиски своей госпожи. Тут и Елизавета Андреевна стала поспешно собираться, заплетая косы и неумело прикалывая их на макушке.

— Куда же ты, любовь моя? — шепнул ей на ушко Иммануил, обдав её шею сладким ванильным ароматом своего дыхания.

— Я должна идти, служанка может спуститься сюда и тогда… — Вишевская не договорила, голос Петронеллы раздался уже у фонтана, затем послышались шаги на старой лестнице.

— Глупая баба эта Петронелла, — в сердцах тихо проговорил Иммануил и, поцеловав Елизавету в губы, прошептал, — до завтра, любимая.

Он остался один в парке, густые кроны, сомкнутые друг с другом, закрывали чёрное южное небо, а где-то в густой, высокой траве трещали цикады. Мысли — как и эти ветви сплелись-переплелись между собой, образуя запутанный клубок. Он не знал, что делать дальше, как поступить ему, Елизавете, какой предпринять дальнейший шаг в их сложных судьбах? У неё оставались супруг и дети, добротный дом в России и положение в обществе, а он отказался от Дианы — той, что должна была стать его женой, и как встретит его стареющий отец, что скажет ему тогда, коль он так безрассудно бросил вызов всему мексиканскому обществу?