Книга Перемена, страница 71 – Лейла Элораби Салем

Они остановились перед главной площадью города — площадь Синьории, разверзшейся L-образной формой перед дворцом Паллацо Веккьо. Сама площадь была широко известна своей давней историей, но более всего она привлекала статуями, что и отличало её от других площадей. Эти статуи представляли собой не просто произведения искусств, чем славится вся южная Европа, эти самые статуи явили поистине удивительный аллегорический цикл, единственный в своём роде, что должен был вдохновлять собственным величием правителей города. Здесь стояли, возвышаясь над смертными, статуи Льва с ирисом на щите, статуя Юдифь с головой Олоферна, в центре расположился фонтан Нептуна, неподалёку стояла статуя Давида, чуть поотдаль Геркулес, победивший Какуса, но самым величественным из всех явился памятник великому герцогу Тосканы Козимо I, сидящего на коне.

Прогуливаясь неспешно по площади, Михаил Григорьевич восторженно рассказывал о значении каждой статуи, её истории и о скульпторах, долгие годы трудящихся над их созданием. Елизавета Андреевна делала вид, будто внимательно слушает его, хотя мыслями она оставалась там, в заброшенном парке, у старинной беседке под высоким кипарисом, и полы шляпы и зонтик скрывали её смущение, то и дело покрывающее её щёки лёгким румянцем.

Далее их путь пролегал через соборную площадь — как раз мимо собора Санты-Марии-дель-Фьоре, неподалёку от кофейни "Lievito", где они впервые завтракали во Флоренции. Елизавета Андреевна не раз гуляла по этой площади, освещённой ярким солнцем, но ныне всё то прошлое обернулось иной стороной, в память точно вечный мемориал врезался день первого пребывания — то была весна, тёплая, приятная, но всё же весна с её ещё холодными ветрами и частыми дождями. Сейчас же стоял июль — середина благодатного, поистине чарующего лета; минула всего лишь два с половиной месяца — малый срок для целой жизни, а сколько изменилось с тех пор, сколько всего нового приобрела душа её? Вишевская запрокинула голову к небу, стая голубей кружилась над площадью, вспугнутая оравой мальчишек, с шумом пронёсшейся мимо чопорно прогуливающихся господ. На верхней башне собора раздался звон колокола, оглушившего всю площадь своим низким долгим звуком. Елизавета Андреевна дёрнулась всем телом, будто её ударило током: колокольный звон пронёсся по всему её нутру и почудилось ей тогда, словно он звенит лишь для неё одной, возвещает своим протяжным тоном тяжкий грех, что свершила она. Ещё плотнее сжала Вишевская локоть мужа и стыд за содеянное обагрил её лицо густой краской. Вдруг до их ушей донеслись звуки органа — начало католического богослужения и дивные, высокие чарующие голоса запели на латыни Псалмы.

— Не желаете ли посетить собор? Взглянуть хоть раз на службу латынщиков? — поинтересовался Михаил Григорьевич, склонившись над ухом жены.

— Нет… нет, в другой раз. А ныне я истомилась от жары, — запинаясь, не находя себе места, ответила она, чувствуя, как земля разверзается у её ног и как она срывается в глубокую бездну, а там адский огонь пожирает её плоть и кости — и это будет длиться целую вечность. "Это мой грех, — думала она про себя, когда экипаж выезжал с площади, оставляя позади собор, — моё проклятие, мой грех".

Они приехали в сады Боболи — так называется один из старейших парков Флоренции, созданные лучшими итальянскими зодчими — Никколо Триболо, Бартоломео Аиманти и Джорджо Вазари ещё в шестнадцатом веке. Сами сады находились на склонах холма Боболи с юго-восточной стороны палаццо Питти — главной резиденции герцогов Медичи. Там Вишевские, в тишине и покое, вдалеке от шумных городских улиц, спешащих куда-то горожан медленным шагом, наслаждаясь царившей повсюду безмятежностью, прогуливались по парковой аллеи — под сводами высоких арок, представляющих собой сплетённые между собой ветви деревьев. Тут сердце Елизавета Андреевны успокоилось, сморённое царящим вокруг миром, а тревожные мысли обуздались под покровом милых воспоминаний — где-то есть похожий парк, с такими же вот аллеями, только не пустыми, а наполненные любовной негой, что окрыляет, вселяет в сердце надежду и дарует силы. "Разве любить — это грех? — спрашивала душа саму себя. — Неужто за это одно отправят меня в ад, коль полюбила я другого пламенной, чистой, искренней любовью? И за что все те муки, испытанные четверть часа тому назад? Как может возвышенное чувство являться пороком?" Она взглянула на небеса, словно ища ответ на свои вопросы; сквозь густую листву падали на землю косые лучи солнца, но небо оставалось безмолвным.