Книга Перемена, страница 28 – Лейла Элораби Салем

— О чём вы говорите, Надежда Марковна?

— А то, что Елизавета Андреевна нравом пошла в отца: такая же строптивая и непослушная. Да, красоту она переняла у матери, но что касается нравственности, то тут дела неладные. Бедный, бедный наш Мишенька, наплачется он с ней, наплачется, помяните моё слово.

— Ах, тётушка, не говорите этого, не упоминайте. Мне и самой дурно становится от их забот.

Анна Васильевна выставила вперёд нижнюю губу, её чуть продолговатое лицо с тонким длинным носом приобрело плаксивое выражение. Как женщина она никогда не отличалась привлекательностью, однако, по части сплетен была в первых рядах, прислушивалась к каждому разговору, запоминала ненароком брошенную кем-то фразу, дабы потом, в кругу таких же сплетниц блистать полученными новостями, передающимися из уст в уста. Но не смотря на видимые столь явно недостатки, Анна Васильевна была доброй женой и прекрасной матерью троих детей, кумушки-тётушки за это безгранично обожали её и ставили в пример своим легкомысленным, беспечным дочерям. Надежда Марковна с первых дней полюбила супругу своего дорогого племянника; женщины — одна молодая, цветущая, другая — почти отжившая свой век, в делах и заботах растерявшая былую красоту, как-то сразу нашли общий язык, и не успела Анна Васильевна попривыкнуть к новой семье, а Надежда Марковна всюду брала-водила её с собой, отдавая ей предпочтение перед другими родственницами, что вызывало неприступную ревность у её дочерей и недовольство свекрови новоиспечённой жены.

Сейчас обе они ехали в одном экипаже, перемывали косточки Вишевским, обсуждали подарки, присланные гостями в честь младенца и впервые не заметили, как пронеслось время, а экипаж въехал на главную улицу одного небольшого уездного городка, представляющего собой один длинный проспект, где расположились вдоль дороги дома главы города, чиновничьи и нотариальные конторы, а также воздвигнутый недавно большой собор — слишком красивый, слишком величественный для сего места и оттого выглядевший ярким пятном на сером фоне. От проспекта тонкими нитями протянулись иные улицы, переулки и тропы; там картина была более удручающая, угрюмая. Здесь не было ничего из того, что могло бы вызвать интерес у человека образованного, любознательного, и уж тем более вызвать чувство презрения, брезгливости у истинного эстета с тонким вкусом ко всему прекрасному. Только единожды взглянув на эти улицы с разбитыми дорогами, покосившимися от времени заборами, на старые обшарпанные лавчонки со скудным товаром, где чаще толпились бедно одетые женщины да сновали тут и там мелкие воришки. За каждым углом примостились бродяги да пьяницы: эти выкрикивали бранные слова проезжающим экипажам. предлагали непотребное спешащим по своим делам женщинам и девицам, клянчили копейки у случайных прохожих. Жандармы ежедневно разгоняли бессовестных попрошаек, некоторых ловили и отправляли в ямы, но в остальном предпочитали не вмешиваться — до тех пор, пока горожане самовольно не устраивали бои с пропойцами, если те особенно нахально обращались с чьей-либо женой.

В стороне — а это там, где начинались дачи благородных господ — в тихом, охраняемом месте, расположились дома купеческие, дворянские, мастерские художников, квартиры, где давали под аренду комнаты мечтательным учёным. Здесь всё казалось иным, будто другим городом. Вымощенная гравием ровная дорога, аккуратные газоны, посаженные тополя. Тихое, мирное небо над головой, только в воздухе иной раз раздавались цокот копыт и стук колёс, а хатем вновь всё замирало. На такую улицу въехал экипаж с Анной Васильевной и Надеждой Марковной, проехав несколько минут, остановился у высоких, покрытых свежей краской ворот. Анна Васильевна глянула на спутницу, пояснила: