Книга Жизнь моя, страница 89 – Мишель Пейвер

Его даже не вызвали для дачи показаний во время следствия, и он не покинул свое убежище, чтобы оказать моральную поддержку Антонии. Он сказал жене, что чувствует себя недостаточно хорошо, для того чтобы присутствовать на следствии, и она приняла это с той слегка раздраженной терпимостью, с которой принимала большинство его заявлений.

Но Антонию он обмануть не мог: после происшествия он едва мог заставить себя говорить с ней. Он винил ее в крахе своей карьеры.

— Не то чтобы она виновата, — жаловался он жене во время одного из их коротких телефонных звонков, подслушанных Антонией по параллельному телефону из ее комнаты, — но она явно несет за это ответственность. Так типично для нее! Я отправляюсь в неотложную поездку, оставив ее на хозяйстве — и вот результат!

Любопытно, что труднее всего ему было принять не смерть Майлза и не крах раскопок, а потерю кантароса. Казалось, он воспринимал его задним числом как свой собственный. Он совершил Грандиозную Находку, которая должна была сделать ему имя. Пока она не была утеряна из-за небрежности дочери.

— Кто сейчас звонил? — спросила Антония.

Ее мать поджала губы.

Антония напряглась.

— Опять полиция?

— Кто бы мог подумать, что французы бывают такими дотошными? — Она слегка сжала плечо Антонии. — Не беспокойся, дорогая. Это по поводу одного маленького пункта в твоих показаниях, который они хотели бы уточнить. Я сказала, что ты перезвонишь после заседания.

Кантарос был бы национальным достоянием, ведь Кассий был чрезвычайно популярен во Франции, и авторитеты отчаялись вернуть его. Ее отец уведомил их о находке, когда был в Тулузе, и, когда на следующий день кантарос пропал, при обстоятельствах, прямо скажем, темных, он едва ли был удивлен их подозрительностью.

Все старались заверить Антонию, что, разумеется, не подозревают ее ни в чем незаконном. Но все же… Нет ли у нее предположений, где может находиться реликвия?

Опросы заставляли ее чувствовать себя преступницей, но она не рассказывала об этом Патрику. Зачем заставлять его чувствовать себя еще хуже, чем уже есть? К тому же это могло только все перевернуть. Или нет?

— Твой молодой человек звонил, когда ты была в ванной, — сказала ее мать, украшая косичку черной бархатной лентой и тщательно оценивая свою работу критическим взглядом. — Он просил тебя не беспокоить, ему просто хотелось убедиться, что мы знаем, в какую кофейню идти. Должна сказать, у него приятный голос. Акцент гораздо слабее, чем можно было ожидать.

Антония встретилась в зеркале со взглядом матери и сложила губы в дежурной улыбке.

— И мне нравится его манера называть тебя Антонией, а не Тони.

Антония была удивлена.

— Мне тоже.

— Наконец-то! — Ее мать закатила глаза с преувеличенным облегчением. Поймав вопросительный взгляд, она добавила: — Я всегда удивлялась, до каких пор ты будешь цепляться за эту кошмарную кличку.

— Что ты имеешь в виду? Мне она никогда не нравилась.

— Дорогая, но ведь ты сама ее выбрала! Ты не помнишь?

Антония покачала головой.

— Однажды, когда тебе было пять, ты объявила: «Я — Тони. Не называйте меня иначе». Вот как это было.

— Не помню.

— Поверь, так оно и было. Ты абсолютно не переносила свое имя. И вообще ненавидела все «девчачье». Кукол, платья. И — Боже упаси! — пышные рукава. Думаю, потому, что они напоминали тебе о Каролине. — Она тряхнула головой. — Я никогда не могла тебя понять. И сейчас не могу. Каролина была гораздо проще.