Книга Генрих VIII и шесть его жен. Автобиография Генриха VIII с комментариями его шута Уилла Сомерса, страница 373 – Маргарет Джордж

— Вам удалось разжиться доказательствами? – быстро спросил я.

Пришлось рассказать Краму правду о «злодейке Нэн», чтобы он имел представление, с какими силами ему предстоит столкнуться.

— Колдовства? Нет, ваше величество.

Темные силуэты набиравших высоту крылатых охотников выглядели бесподобно.

— Но она действительно ведьма! Почему же вы не можете найти улики? Тогда мы могли бы потребовать соответствующей кары.

— Мне думалось, что они отыщутся. Я предположил, что у нее припрятаны зелья, порошки, книги… Но обнаружил лишь… прелюбодеяние. – Он выглядел сконфуженным. – Ее фрейлина, леди Уингфилд, поведала мне… о кавалерах, которые прятались в гардеробных опочивальни, ожидая условного сигнала, чтобы выйти и возлечь с королевой на кровать. На редкость… странная история. – Он передал мне пергамент – длинный лист, покрытый записями и чернильными кляксами, – и вдруг воскликнул, отвлекаясь от щекотливой темы: – Ах, взгляните!

Наши ловцы догнали грачей и уже парили над ними, намечая жертвы. Сейчас они ринутся вниз, плотно сложив крылья и уподобившись смертельным ядрам.

— Да-да.

Мне уже приходилось видеть соколиную охоту.

Я взглянул на пергаментный свиток. Руки мои задрожали, и я почувствовал непонятную слабость. Мне не хотелось ничего знать, но в то же время долг вынуждал меня прочесть добытые сведения.

Там подробно описывалось, что музыкант Марк Смитон и другие придворные регулярно развлекались в постели Анны.

Мы услышали глухие удары: хищники атаковали грачей прямо в воздухе. Убитые птицы падали вниз. А сокол и ястреб, обгоняя их, хватали добычу за добычей. В воздухе медленно кружили черные перья, словно погребальный кортеж.

Мой взгляд невольно вернулся к пергаменту. Там безжалостно описывались все новые и новые подробности.

Эта бумага будет зачитана в суде, к вящему позору королевы.

Она оказалась еще более омерзительной, чем я воображал. И мне пришлось замарать руки, держа эти отвратительные записи.

— Великая блудница, – пробурчал я.

Я поднял голову. Внимательно следивший за мной Кромвель впился в меня своими глазками-пуговками.

— Благодарю вас, – наконец сказал я. – Мне пора было узнать всю правду.

— Почему-то правда обычно связана с болью, – кивнув, заметил Кромвель. – Недаром говорится: «мучительная правда». Никто не скажет «счастливая правда». Простите, ваше величество, – смиренно прибавил он.

— Господь посылает страдания, дабы наставить нас на путь истинный, – машинально произнес я.

Заученная максима. Но верю ли я в нее?

— Тем не менее они ранят нас. И избежать боли помогает только равнодушие.

Видимо, Кромвель стал таким бесчувственным после смерти своей жены.

— Равнодушие могло бы принести покой, – согласился я.

Покой – непостижимое… недоступное мне состояние. Всю свою жизнь я только и делал, что переживал… по любому поводу.

— Может, заберем добычу? – Он показал на луговину, куда упали грачи. – Если мы оставим ее, то наши ловцы полностью утолят голод и не пожелают больше охотиться.

Я машинально направился к охотничьим трофеям, испытывая странную раздвоенность. Словно не я, а кто-то другой бросил в сторону приманку для соколов и принялся складывать несчастных искалеченных грачей в ягдташ. За этим человеком наблюдал Генрих, только что безвозвратно прозревший, тот самый Генрих, чья жена оказалась изменницей и блудницей.