Книга Генрих VIII и шесть его жен. Автобиография Генриха VIII с комментариями его шута Уилла Сомерса, страница 276 – Маргарет Джордж

Именем Господа Всемогущего, Отца, Сына и Святаго Духа, и благословенного апостола Петра, первого епископа и всех святых, наделивших нас властию, утверждающей и отпущающей на Небесах и на земле, мы лишаем христианского благословения Henricus Rex, а также всех его сторонников и подстрекателей, причастившихся от Плоти и Крови нашего Господа, мы изгоняем его из общества христианского, отлучаем его от груди нашей Святой Матери Церкви на Небесах и на земле, мы предаем его анафеме и осуждаем его на вечные муки в огне с Сатаной, и падшими ангелами, и со всеми грешниками до тех пор, пока он не разорвет дьявольские путы и не удовлетворит Церковь своим покаянием; мы предаем его Сатане, дабы умерщвлять плоть его и спасти душу его в Судный день.

Тот, кто осмелится пренебречь нашим решением, да будет проклят ко дню пришествия Господа и да займет он и его пособники должное им место рядом с Иудой Искариотом.

И да будет так. Аминь.

Это омерзительное послание предназначалось исключительно для повержения в ужас его жертвы. Но я знал: оно неправомерно. Я знал это точно. Я не почувствовал себя отлученным от Господа. Совсем наоборот. Я ощутил новую близость Божественного присутствия, Божественного одобрения.

Климент был глупцом. Политическим глупцом. Только и всего.

Однако в Лондон я возвращался в мрачном настроении. Папский свиток за пазухой казался куском мертвечины. Безвредной и бессильной… Но почему же от этой бумаги исходит такое зло?

Я совсем забыл о приеме Анны и сперва удивился, услышав веселые голоса из ее покоев. Мне совсем не хотелось присоединяться к гостям и притворяться, что ничего не произошло, я мечтал остаться один. Хотя вовсе не поездка в Кроули и обратно измучила меня… Однако я счел себя обязанным пойти туда, ведь через три дня Анна удалится в родильные покои, и я увижу ее лишь тогда, когда смогу взять на руки нашего сына. Превозмогая усталость, я вошел в зал.

Веселье близилось к концу, гости уже исполнили все требования этикета и могли свободно развлекаться, как им угодно. И они не придумали ничего лучшего, как толпиться вокруг Анны.

Откинувшись назад, она удобно устроилась в мягком кресле. Ее обступили придворные льстецы, а Марк Смитон, почтительно отошедший футов на десять, ублажал собравшихся звуками лютни. В тот же миг в голове сложился странный образ: гора Олимп в окружении херувимов и смертных воздыхателей.

Анна весело улыбнулась, увидев меня, но даже пальцем не шевельнула, чтобы избавиться от обожателей. В их обществе она чувствовала себя как рыба в воде, одиночество пугало и угнетало ее.

— Надеюсь, ваши дела завершились удачно, – сказала она. – Прошу вас, присоединяйтесь к нам. Вы выглядите грустным.

Грустным? Да, пожалуй, невесело получать известия об отлучении от церкви и еще более огорчительно читать нынешние и будущие проклятия в свой адрес, выраженные весьма откровенно. Я хмыкнул и присел поблизости. Но у меня не было настроения развлекаться, и вскоре я извинился и покинул зал.

Когда Анна наконец отослала гостей и зашла повидать меня, я уже крепко спал, погрузившись в беззвездную пустоту.

Осталось два дня до заключения королевы в родильных покоях. Обычно в преддверии традиционных событий я старался с заблаговременной почтительностью настроиться на них. И надо признать, всегда неудачно. Честно говоря, мы оба, и Анна, и я, жили на грани терпения, нам почти не о чем было говорить. Поэтому пятнадцатое августа, день, назначенный для церемонии, воспринялся как некое освобождение, Анна проследовала в дворцовую церковь на службу, потом приняла традиционную чашу, а после того как ее гофмейстер вознес Господу пылкую молитву, прося ниспослать благую помощь, ее брат Джордж и дядя, герцог Норфолк, проводили королеву до личных покоев. Она вошла туда в сопровождении фрейлин, и двери медленно закрылись. Началось ее затворничество.