Книга Путешествие в глубину моей памяти через тернии сна, страница 23 – Алэн Акоб

Шагах в трёх от него, прямо напротив, стоял огромный рыжий матрос с многочисленными веснушками на простоватом, курносом лице, угловатой фигурой и бескозыркой на голове, из-под которой выбивалась копна непокорных засаленных волос. Он был из Кронштадта, за столом сидел Лев Давидович Троцкий, моряка звали Костя Рыжий. Матрос терпеливо ждал, изредка переминаясь с ноги на ногу, он сильно хотел по нужде. Лев Давидыч, казалось, его не замечал, но матроса это абсолютно не смущало: будучи человеком служивым, он давно привык к такому обращению со стороны начальства и поэтому терпеливо ждал своего часа. Наконец Троцкий оторвал глаза от бумаги, бросил пронзительный взгляд из-под мутных стёкол пенсне на моряка и принялся снова писать. Он любил, когда его ждали, когда слушали, возвеличивали – это льстило его ранимому самолюбию. Будучи по своей натуре незаурядной личностью, он иногда любил экспериментировать со своими ораторскими способностями, вот и сейчас он решил писать и разговаривать с матросом одновременно, как делал Наполеон.

— Голубчик, вы, собственно, по какому делу пожаловали? – не отрывая глаз от пера, спросил он.

Матрос весь зарделся от гордости, что такой великий человек к нему обратился, и, набрав воздуха в лёгкие, собирался уже выпалить одним духом ответ, как был прерван самим же Троцким. Так же продолжая писать, он с деланной строгостью спросил его:

— А вот скажите мне, товарищ матрос, как вы относитесь к тому, что царская Россия была скована железным обручем произвола и насилия?

— Кто, я? – спросил матрос, восхищённо смотря на наркома.

— А кто – я? – передразнил Троцкий. – Вы, вы, голубчик!

— Мы положительно относимся, мы за пролетариат!

Троцкий поднял голову и пристально поверх пенсне ещё раз посмотрел на матроса, в этот раз оценивающим взглядом. «Однако он, кажется, конченый осёл. Интересно, ослы бывают рыжие или нет? Кажется, нет», – подумал Троцкий. Матрос продолжал смотреть восторженным взглядом на одного из вождей революции и хлопал глазами.

По промёрзшей насквозь мостовой шёл отряд кронштадтских моряков с мичманом во главе. Их каждый шаг отдавался глухим эхом в мрачных улицах города, растворяясь в тёмных переулках, пугая помёрзших от мороза ворон, которые, отчаянно каркая, взлетали ввысь и, откаркавшись вдоволь на нарушителей их спокойствия, садились на голые ветки деревьев, с любопытством смотря на проходящих мимо балтийских моряков. Троцкий подошёл к окну, посмотрел усталым от бессонных ночей взглядом вслед удаляющимся морякам и задумчиво прошептал:

— Сила, символ революции, моряки.

Он ещё не подозревал ни о Кронштадтском восстании, ни о событиях, которые заставят его покинуть Россию. Это всё будет потом, а сейчас Троцкий был на вершине своей славы, он плыл по её волнам, она его приятно укачивала, усыпляя чувство опасности, сделавши впоследствии уязвимым для врагов. Резко повернувшись, он бросил быстрый взгляд в сторону продолжавшего переминаться с ноги на ногу моряка Балтийского флота и внезапно спросил:

— А как ты думаешь, товарищ матрос, революция должна быть только в России или во всем мире? – и тут же продолжил, чем безмерно обрадовал последнего: – Капиталисты, эксплуататоры и их экономика так переплетены между собой, что революция в одной стране перерастет в мировую революцию, это будет мировой войной прогрессивных наций против реакционных сил, где победителем выйдет мировой пролетариат.