Книга Парижский натюрморт, страница 32 – Алэн Акоб

Два громких хлопка встревожили небольшую стайку голубей, пасущихся на тротуаре, которые вспорхнули вверх, громко хлопая крыльями по серым бокам, лишь только черная старая ворона невозмутимо сидела на ветке огромного платана и внимательно наблюдала за происходящим. Из ювелирного бутика буквально вывалились трое грабителей, на одном из них не было маски, она повисла на белокурых волосах и потом упала на асфальт. Они быстро сели в поджидавшую их машину и понеслись вдоль Rue de Sevres, оставив за собой черное облако выхлопных газов.

— Спасите! Спасите! Помогите! – доносилось из-за раскрытой настежь двери. Двое полицейских, случайно оказавшихся на самом конце улицы, бросились бежать в сторону, где прозвучали выстрелы, держа руку на кобуре с оружием. На полу сидел ювелир с пистолетом в руке, из его плеча текла кровь, он был бледен и слаб, рядом на коленях стояла жена и пыталась наложить что-то наподобие жгута, пытаясь остановить кровотечение. Где-то завыла протяжно сирена, полицейский по рации сообщал цвет, модель и направление скрывающейся машины.

— Бери вправо, Жуль, въезжай сюда, молодец! А теперь гони!

— Она истекает кровью, Родриге!

— Я задыхаюсь, дайте воздуха! – ее лицо начало бледнеть, на нем появилась серая тень.

— Открой окно, проклятие, проклятый ювелир, откуда я мог знать, что он вооружен, сволочь, – Родриге разорвал легкую кофточку на уровне плеч, руки у него дрожали и плохо слушались. Прекрасная смуглая грудь была прострелена насквозь, и из нее лился тонкий ручеек крови.

— Я умираю? – спросила девушка. – Я опять видела ту ворону, Родриге, – захлебываясь кровью.

— Ты еще всех нас переживешь, Стеф, не морочь голову!

— Жульен, обещай мне, что он никогда не узнает об этом! Поклянись, я тебя прошу, Жуль. – Ее рука судорожно сжимала его запястье, силы начинали покидать ее, рука обмякла.

— О ком она, Родриге?

— У нее любовь!

— Только этого нам не хватало.

— Прости меня, Эдди! Прости, – шептали начинающие синеть бледные губы.

Вот уже месяц как я не видел Стефанию. Тоска сменилась бессильной злостью, потом пришла печаль и снова тоска на грани отчаяния. Дни шли за днями. Я принялся снова пить, пытаясь потопить одиночество в алкоголе. Ром, виски, водка – боль утихала, когда пил, затем усиливалась еще больше, когда не пил. Тогда я решил не пить совсем, обрекая себя на страдания, которых был достоин. Единственное, что делал я постоянно, это ходил в кафе, где мы с ней встретились, даже давно поняв, что шанс увидеть ее еще раз уменьшается с каждым прошедшим днем, но какая-то невиданная сила тянула меня туда снова и снова. Все слова, что я ей скажу при нашей новой встрече, вертелись в моей голове и каждый раз менялись с каждым новым днем.

Осень, холодное промозглое утро, сменившееся к полудню неожиданным теплом, верные клиенты все-таки старались зайти внутрь, чтобы не простыть, некоторые из них здоровались со мной, иногда шутили или спрашивали, как идут дела, заканчивая разговор о погоде. Я постепенно превращался в завсегдатая кафе и ждал, ждал, сам не зная чего. Все так же сидя и в дождь, и в солнце на террасе за нашим столиком, я смотрел в никуда застывшим взглядом меланхолика. Однажды, унесенный раздумьями, я и не заметил, как кто-то подсел ко мне и стал пристально смотреть на меня.

Это был тот самый старик с улицы, в этот раз он был небрит, помят, вид у него был отталкивающий. Я протянул ему какую-то мелочь со стола, предназначенную для официанта, но он презрительно мотнул головой и оттолкнул мою руку.

— Она больше не придет, не жди ее, – буркнул он мне прямо в лицо, отворачиваясь.

— Кто она?

— Стефания, кто? – передразнил он, смотря холодными как лед глазами.

— Где она, что с ней, она больна, несчастный случай? Откуда ты ее знаешь?

— Не жди ее, нет ее, баста, у нее есть муж, дети, семья, забудь ее!

Я вскочил со стула и схватил его за шиворот потертого пиджака.

— Где она, старая сволочь? – заорал я, плохо владея собой.

Ничуть не смущаясь, старик убрал мои руки, вытащил из кармана подаренный мною ей медальон и протянул его мне.

— Я же говорю, забудь ее, посмотри, сколько красивых женщин вокруг, одна лучше другой, ты молод, что ты привязался к цыганке, дурень.

Но я больше ничего уже не слышал, я оглох, весь Париж погрузился в тишину, вмиг он стал серым, а я прозрачным, и пошел, я шел через людей, став тенью этого города.