Книга Потомок седьмой богини, страница 90 – Алессандра де Амальфи

— Не люблю нарушать клятвы. Призрак отца наверняка преследовал бы меня до самой смерти, узнай он, что я бросил завоевание, которому он положил начало, наслушавшись мечтательных рассуждений деда. В общем-то, это все, что связывало меня с предыдущим обладателем солианского трона.

— Клятвы… – многозначительно вздохнул я, устремляя взгляд вдаль.

— Иветт я их не давал. Лишь описывал размытые перспективы нашего союза.

Я покрутил бокал в руке, направив его на солнечный свет, волной ворвавшийся в комнату. Последние минуты небесное светило пряталось за облаками, будто робко подслушивая наш разговор.

— Странным вы, Фабиан, были ребенком. Любой другой не упустил бы мысль о безусловном превосходстве над другими. Запер бы ее в сердце и пронес через всю жизнь.

— Пока одни листали Семиглавие, я брал у стражи деньги и покупал у бродяжек листовки, рассказывающие о похождениях чародея, что не чурался грязной работы. Вместо того чтобы рассказывать миру о себе, он позволял всем желающим взглянуть и узнать, на что он способен.

Я опустил пустой бокал на стол и наклонился вперед, устраивая подбородок на ладонях. О том, что о нас пишут желающие подзаработать, говорили часто, но мы не обращали на это особого внимания. То, что мы не желали открывать публике, в записки сумасшедших просочиться не могло.

— Надеюсь, к историям прилагались картинки?

— И весьма искусные! – заверил король. Предавшись воспоминаниям, он описал любимые из историй, но я, к несчастью, вспомнил лишь некоторые из них: они не отличались от большинства ни размахом, ни размером оплаты, но были заметно драматизированы тем, кто решил разместить их на бумаге. – Вот только… не сочтите за грубость, но мужчина, изображенный на тех листовках, был жутким. Одним из рисунков я даже пугал сестру, когда она не желала слушаться, и работало это безотказно. Сейчас вы выглядите куда более… приятным.

— Молодым, хрупким, аккуратным. Да, список можно продолжать бесконечно.

— Рад, что мой детский восторг перед вашими делами перевесил непринятие вашей прежней внешности.

Левый глаз отозвался тупой болью от давно несуществующей травмы, и я сделал вид, что вновь устало тру глаза. Раньше мне бы польстил рассказ Фабиана; я бы посчитал, что поступал верно, раз дети, которые не чувствовали единения с себе подобными, находили утешение в рассказах о моей жизни. Но я больше не был опьянен вечным балансированием на острие, пусть и продолжал порой переступать границы общепринятых норм морали, вырастающих на пути, как надоедливые сорняки. Быть мной следовало лишь мне: и потому, что на это едва ли способен кто-то другой, и потому, что я не желал никому такой судьбы.

— Постойте, – вдруг очнулся я. – Пугали сестру?

— Вас это все же оскорбило?

Губы Фабиана искривились в улыбке – в ней было нечто странное, но разгадать природу несоответствия изгиба губ и взгляда у меня не вышло.

— Нет, дело не в этом, – раздраженно отмахнулся я, и лицо короля расслабилось. – У вас есть сестра?

— Вам об этом неизвестно? Я младший из детей.

— И в каких же комнатах подземелья вы прячете остальных?

— Обычно это называют гробницей.

Я замечал, что начинаю испытывать к Фабиану симпатию, и это, несомненно, тревожило, но в тот миг я не ощутил ни укола стыда, ни тяги сочувствия. Напротив, во мне мелькнуло нечто, похожее на то, что произошло во время разговора со стражником на стене – я нащупал нить, способную привести к чему-то действительно важному.