Книга Потомок седьмой богини, страница 86 – Алессандра де Амальфи

У меня было всего одно правило: никаких детей. Иметь дела со взрослыми людьми несложно – всех их было за что наказывать, пристыжать и презирать. С нерожденными проблем не возникало – пока они находились в утробе и не имели имен, я мог приравнять их к насекомому, скоту, растению, чему угодно. Но как только их глаза впервые открывались, просил обратиться ко мне через пару десятков лет, когда список их пороков перевалит за сотню. И все же в начале путешествий под крылом старшего друга я и не думал, что смею озвучивать условия.

Он не давал мне выбора. Заставлял языки пламени плясать на ладонях, и чем медленнее дышал тот, в ком я хоть на миг заметил душу, тем нестерпимее было желание отпрянуть и сбежать, забыв человека с головой кобры на трости. Но я больше не мог сбегать. У меня больше не было прохлады подземелья, запаха старых книг и тихого топота крысиных лап – все это я оставил в Ателле, окончив обучение и поспешив покинуть стены чародейской башни. Ненависть к живущим в ней людям я оставить там не сумел: таскался с ней по миру, как с чем-то дорогим, единственным, что осталось от прошлой жизни. Я много раз пересиливал себя, выполнял задание и заставлял себя забыть о нем, как и о многих других днях жизни – тех, что бывали до и после.

Но всегда помнил, что жалость для меня – непозволительная роскошь.

* * *

Служанка постучала в дверь на час позже, чем ожидалось, но значительно раньше, чем я мог заставить себя подняться. Я не был настроен на светские беседы: беспокойная ночь распалила во мне пламя чувств и пробудила множество качеств души, покрытой язвами ненависти к себе и другим, и доброжелательность вкупе с дружелюбием не были одними из них. Я натянул свободные брюки, которые, вероятнее всего, были частью комплекта для сна – намекающий на это черный шелк я старательно игнорировал, – и накинул сверху фиолетовый сюртук, оставив пуговицы расстегнутыми.

— Нелепость, – шепнул сам себе, глядя в чуть мутное зеркало.

Впрочем, госпоже Дюваль следовало знать, на что она себя обрекает.

Бездумно следуя за грузной подданной местного короля, я то и дело забирался рукой в волосы. Не стараясь придать им сносный вид, нет – на это после пьяной выходки на острове бунтарей надеяться я перестал, – но пытаясь добраться до мыслей, встряхнуть их, привести себя в чувство. Нельзя было все испортить, когда судьба этого гнилого, но отчего-то любимого мной мира зависела от нескольких неискренних признаний, улыбок, прикосновений. Иначе говоря, нельзя было оставаться собой.

Когда дверь на вершине южной башни распахнулась, впуская будущего обладателя в покои, я направился прямиком к леди Иветт, изо всех сил разыгрывая очарованность ею.

— Каждый раз при виде вас поражаюсь, как чья-то улыбка способна подарить столько тепла, – тихо произнес я, словно король не наблюдал за нами через стол. Иветт по привычке протянула руку. Я, смирившись с участью, нежно взял ее пальцы, склонился и чуть дрожащими губами прикоснулся к тыльной стороне ее ладони. – И озарить весь мир вокруг.

Короля я поприветствовал сдержанным поклоном, на что он ответил молчаливым, почти сердитым кивком. Завтрак протекал размеренно, полнясь ароматами фруктового пирога и горячего травяного напитка, а также бессмысленными разговорами и вежливыми благодарностями Иветт, пока наконец не подошел к теме, ради которой и был устроен.