Книга Шрамы седьмого чародея, страница 29 – Алессандра де Амальфи

– Кто-то делает это ради забавы, знаешь ли. Просто чтобы нравиться себе и людям. Волосы длиннее, губы пухлее, талия у́же, плечи шире и все вот это. К тому же ты своим умом всех донимаешь – не помешает стать проще. Да и потеря части сил…

– Лучше, чем сдохнуть.

– Да, – поморщился Тристрам, пытавшийся подобрать выражение помягче. – Все лучше, чем сдохнуть.

– Тогда сделаем это.

Он помог мне встать, и я направился к заваленному записями столу. Где лежало нужное заклинание, я примерно знал, но по пути к нему пришлось перебрать сотни других, отдаленно или частично похожих, просто потому, что ту часть комнаты я предпочитал не трогать, даже несмотря на настойчивую любовь к порядку. Уголок хаоса, который я позволял себе устроить, чтобы окончательно не забыть: ничто в этом мире, кроме книг и колб, мне не подвластно.

Для ритуала требовался только один ингредиент – белладонна. Гадкая вещь, но в сложившейся ситуации она ничуть не пугала. Яда во мне и так было предостаточно. Сок ее ягод втирался в кожу по всему телу, следом читалось заклинание на давно забытом языке, а потом требовалось… ждать. Силы, которыми полнится чародейское существо, делали все сами.

Переписывали. Перебирали. Поднимали из недр памяти каждое воспоминание, чтобы расщепить на пылинки и вновь сложить во что-то похожее. Ломали каждую кость, рвали каждую мышцу, вырывали каждый волос, из прежнего тебя собирая кого-то нового. Те, кто менялся с определенной целью, может, и знали, кого после увидят в зеркале, но я, даже если бы и хотел, не мог удержать в мыслях образ – их заполняла только нестерпимая боль. Перед глазами проносились чьи-то лица, словно разум подбирал подходящее, и все они казались одинаково размытыми и непримечательными. Запомнились только одни глаза – красные, блестящие хитро и зло, и четкие, словно никаких других я не знал. Чуть ярче тех, с какими я очнулся после последнего испытания на место Верховного. Одновременно похожие на мои и непохожие на чьи-либо.

Хотелось кричать. От каждой попытки сделать это внутри что-то вспыхивало с новой силой.

Когда впервые удалось вздохнуть, казалось, будто меня окатили ледяной водой. Я лежал на постели, закутанный, как младенец, и трясущийся, словно меня выкинули голым на мороз. Тристрам ходил неподалеку, бормоча что-то под нос.

– Ну как? – прохрипел я.

Он тут же подбежал со стаканом воды и настойчиво приставил его к моим пересохшим губам. Я поддался.

– Думал, не проснешься, – выдохнул Тристрам.

Я догадывался, как это выглядело со стороны. Не в деталях, конечно. Но, наверное, ужасающе.

Медленно подняв руку, которую недавно едва ли ощущал своей, я взглянул на нее. Тонкие пальцы, светлая кожа, узкое запястье – непривычное зрелище. Потянулся к лицу, прикоснулся. Чувствую. Дыхание сперло, я закашлялся, и Тристрам взволнованно спросил:

– Сработало?

– Ты мне скажи.

Лицо худое, без растительности. Я несколько раз моргнул.

– Иди взгляни.

Одеяла не хотели выпускать меня из объятий, и на то, чтобы выпутаться, ушло немало времени. Как и на то, чтобы найти зеркало – обычно я их не жаловал. Я даже вздрогнул, когда с той стороны на меня кто-то взглянул. По рукам пробежали мурашки.

Я стал ниже, худее и у́же. На плоском животе виднелся чуть заметный рельеф и ни единого шрама. Тристрам кинул в меня вещи, молча прося одеться. У меня и раньше была привычка ходить по дому нагим, но к тому зрелищу он уже привык, а это, новое, еще заставляло смущаться.