Книга Шрамы седьмого чародея, страница 27 – Алессандра де Амальфи

Постоялый двор в пригороде Лодингена не радовал вкусной едой или мягкой постелью, но всегда был переполнен. Затеряться в толпе там проще простого. Правда, от пойла, которое местные называли вином, меня чуть не стошнило.

Три ночи я провел в ожидании после того, как нашел человека, с которым регулярно связывалась Птичка, – надеялся, она подкинет хоть какой-нибудь контракт тем же вечером. Но либо она сочла их недостойными моего внимания, либо работы у чародеев в последнее время заметно поубавилось, и три ночи я слушал, как кто-то наигранно стонал за стеной, и мучился от запаха жареной рыбы.

Три ночи мне снился Маркус.

– Ты снова все разрушил, – шептал он прямо над моим ухом. – Когда-нибудь ты поймешь, что мир не виноват в твоих бедах. Беды там, где ты. Не наоборот.

Я знал это. Признавал даже вслух, тогда, у храма. Во снах я почти не видел одним глазом и ощущал себя огромным, неуклюжим чудищем, каким и вырос на самом деле. Разбивал все зеркала, мимо которых проходил, слыша отовсюду раскатистый смех Маркуса.

– Разрушай, – подначивал он, – делай то, что умеешь лучше всего.

Он напоминал обо всех, кого я оставил позади, обо всех, кого – осознанно или в глубине души – желал спасти, но не сумел. Я видел себя подсыпающим яд в напиток графа Ориелла и пишущим записку, которую потом найдут рядом с его бездыханным телом, пусть и знал, что не делал этого. Злость съедала меня изнутри, но я был бессилен. Так же, верно, чувствовал себя Фабиан, когда я рассказал о том, что видел. Даже груз вины порой не так тяжел, как бремя невиновности.

Когда Птичка все же появилась на моем пороге, я молча выхватил у нее письмо и отблагодарил монетой. Взглянув на меня, она едва заметно скривилась.

Офлен. Родное болото, возвращаться в которое не хотелось, но вид которого все равно оказался приятнее, чем мысли о лицах Верховных, узнавших, что я бросил попытки контролировать солианского короля. Дельце оказалось простым, зато прибыльным – всего-то внушить сыну богача, что разгульный образ жизни совершенно ему не подходит, а девица, которая понесла от него дитя, придумала эту историю, чтобы озолотиться. Люди там остались прежними: глупыми, скучными, до жути приставучими. Каждый второй спрашивал, почему я не снял капюшон накидки, когда вошел в дом, и пытался рассмотреть, что именно я прятал под тканью. Угрожать, что это будет последним, что они увидят, не приходилось – наверное, взгляд был больно красноречив.

Тратить силы на исправление внешности в ближайшем будущем я не собирался, да оно и не стоило того – чего стараться, раз изнутри все равно тянуло гнилью? Да и новая прическа почти перестала казаться мне нелепой.

Я потерял всякую охоту общаться с людьми и вести праздный образ жизни. Отчего-то тянуло забраться в ближайшую нору и проспать там до весны, чтобы, когда открою глаза, вместе со снегами ушли обиды и тревоги. Но так я лишь покажу Гептагону, что сдался без боя – а там наверняка быстро узнают о моем провале. И примутся искать. Кьяра не потерпит такого позора.

Вместо норы следовало отправиться на городскую площадь – туда, где меня не увидит только слепой, не жадный до свежих слухов – и всем видом показывать, что все идет так, как задумано.

В конце концов… почему право на ошибку было у всех, кроме меня? Если подумать, с этой задачей не справились не только пятеро Верховных, но даже их предводитель. Чего они ожидали от чародея, который и так едва вписывался в их добропорядочное общество? Пусть засунут свои ожидания себе же в задницу. Не должен я им ничего. И хотя объединить усилия этим полудуркам даже в голову не пришло, мне все равно их помощь была не нужна. Всем Верховным из века в век не хватало одного лишь качества – цельности. Все они считали себя частью целого, но никто не догадывался, что обладать силой Верховного и существовать самому по себе не только можно, но и нужно. В этом я их опередил. И больше пресмыкаться перед кем-то вроде Кьяры или Маркуса не собирался.