Книга Сказания о мононоке, страница 269 – Анастасия Гор

Кёко могла только радоваться, что их накормили до отвала и прошлым вечером, и утром, и поэтому она, сидя здесь уже пять часов кряду, до сих пор совершенно не голодна и даже чувствует во рту привкус кацудона. Тогда она решила, что это моральная компенсация за инцидент на празднике – как и целебный массаж анма, предложенный ей после, благодаря которому её синяки от мононоке рассосались за одну ночь, – но теперь же понимала, что то было не искупление за прошлое, а вклад в будущее. Вероятно, императрица знала, сколько работы в «наказание» им предстоит, когда властным, свойственным любой императорской династии голосом попросилаих со Странником оказать ей услугу и задобрить гостей желаемыми товарами из его короба. Она тогда даже улыбнулась им обоим, на что Мио заворчала от ревности. Это стало ещё одним поводом для Кёко согласиться, не считая, конечно, того, что вряд ли они имели право отказаться.

«Зато я хорошо и вкусно покушала. Это тоже очень важно, – снова подбодрила себя Кёко, сдвигая на край платформы связки монет, потому что в центре для них уже не осталось места. – И денег много заработали, столько домой отправлю, что Кагуя-химе до зимы хватит! И ещё снова онсен можно будет посетить перед уходом… Если мы, конечно, вообще уйдём отсюда когда-нибудь».

Она со вздохом осмотрела очередь, которая всё не кончалась и не кончалась, и жалостливо потёрла ладони. После такого к её шрамам от меча определённо прибавятся мозоли.

Вспомнив о мече – «Ох, ещё же опять разбираться с Кусанаги-но цуруги!», – Кёко покосилась на короб. Странник настоял, чтобы она спрятала меч туда, пока они не покинут императорский дворец, мол, зная шкодливый характер котов, там ему будет безопаснее. С этим поспорить Кёко не могла – она бы и сама охотно в этом коробке спряталась, – но всё ещё чувствовала себя странно с этой неестественной лёгкостью на поясе. Пришлось заткнуть побольше офуда за него, чтобы создать иллюзию собственной защищённости и силы.

— Псс, госпожа Нана! Нана!

Из-за того, что Кёко уже и забыла, что знают её тут совершенно под другим именем, она не сразу откликнулась. Вскинула голову, оторвавшись от подсчёта монет, и поняла, что обращаются к ней, только когда Лазурь уже стоял рядом и тыкался ей в плечо мокрым носом. Носил кимоно – всё ещё праздничное, расшитое журавлями и трясогузками, – ходил на двух лапах и говорил как человек, но вёл себя как типичный кот. И так же зло зашипел на остальных, мол, он здесь по делу, когда коты позади стали возмущаться, что он протиснулся без очереди.

— По какому такому делу? – спросила Кёко, и очередь стала возмущаться ещё громче оттого, что она отвлекается и не пропускает никого вперёд. Лазурь ответил как можно короче, чтобы не испытывать их терпение:

— Джун-сама зовёт.

— Только меня? – растерялась Кёко, когда Лазурь потянул её за рукав.

— Тебя, тебя! Про Странника ничего не знаю, он всё равно сейчас занят, не так ли? Иди, я тебя подменю. Я считать хорошо умею! По крайней мере, до ста. Мне же можно будет потом за это тоже какую-нибудь игрушечку получить, правда? Я хочу бубенчик.

Кёко послушно встала и, поменявшись с Лазурем местами, который уже принялся вслух вспоминать правила счёта, двинулась на несгибающихся ногах к выходу из зала. А не сгибались они потому, что Кёко судорожно перебирала в голове варианты, почему её императрица отдельно от Странника видеть хочет, и заодно вспоминала то, что подслушивала здесь ненароком вместе со сказками катарибэ^[90] о звёздах и небесном молоке.