Книга Сказания о мононоке, страница 194 – Анастасия Гор

«Не иначе как телом его овладел бешеный лис!» – сокрушались сплетницы, но Кёко-то, как оммёдзи, знала, что любая одержимость выглядит совершенно иначе. То не узколобие с прямолинейностью, не хамство и даже не склочность.

Любая одержимость – это всегда болезнь.

И торговец воздушными змеями, сам извивающийся точь-в-точь как полоз на замаранной жёлтым и красным постели, связанный верёвкой по рукам и ногам, несомненно, был одержим. Кёко почувствовала запах мускуса ещё на городской площади города Сага, как только женщина в сером халате с такой же серой кожей – его жена – появилась там и, протянув трясущейся рукой горстку монет, попросила «лекарство от лисьей хвори для мужа». В двухэтажном, не слишком роскошном, но и не скромном доме на окраине развлекательного района, куда она их привела, и вовсе пахло как в псарне. На столах гнездились деревянные каркасы и расписанные полотна – недоделанные змеи и фонари. Под ногами же валялись их сломанные и подранные части, как будто до них нечаянно добрался дикий зверь. На углах мебели виднелись отпечатки зубов, похожие на человеческие, а ширмы, которыми была огорожена постель, рассекали следы от когтей. Оттуда доносился повторяющийся звук – «хи, хи, хи!» – будто кто-то пытался смеяться над чем-то не очень забавным или смеху лишь подражал.

— Хи, хи, хи!

Лиса скалилась на них щербатыми зубами смуглого немолодого торговца в рваной нижней рубахе. Выпячивая таз, он странно вилял им, точно размахивал невидимым хвостом. В таких ситуациях первым делом стоило вызвать врача, проверить, не лишился ли попросту человек рассудка. В жару легко портилось саке, а потому оно могло попортить кровь! Или, быть может, всё дело в безденежье, спаде торговли, ибо зреющие сливы зовут дожди, а дожди – ураганы, и те ломают воздушных змеев, даже не дав им воспарить. Словом, определение одержимости – дело деликатное с массой подводных камней и условностей, но…

Человек перед ними определённо не был пьяным, сумасшедшим или притворщиком, даже Кёко это видела. Пушистый хвост оставался невидимым, но падали, разлетались от него подушки и священные статуэтки, а ещё поднимался жуткий сквозняк. Возле постели уже стояла инари-ороси – одна из народных якухарай, «избавительница от лисов». Женщина в ажурном, тонком, с бубенцами на рукавах косоде, какие обычно носят по праздникам, и с волосами тоже неуместно распущенными, ещё и красно-коричневого цвета, как ягоды аукуба. Кёко слышала, инари-ороси специально их высветляют и красят порошком сумаха, чтобы больше на Изобильную Лисицу, покровительницу свою, походить. Лично Кёко казалось это лицемерием, сродни тому, как если бы она пурпурное кимоно надела, наточила зубы и обстригла уши, дабы те стали остроконечными.

Опасливость Кёко по отношению к инари-ороси только окрепла, когда та, не заметив её появления, вдруг улыбнулась скулящему мужчине, сделала затяжку бамбуковой кисэру, которую держала в пальцах, и выпустила дым чуть ли не в лицо ему. Затем она обернулась, и рука её с трубкой, а заодно и улыбка упали при виде Странника, показавшегося в дверях следом за Кёко. Спустя минуту он занял место инари-ороси у постели страдающего, а Кёко тем временем незаметно подвязала тасуки свои длинные рукава, продев шнур под плечами. Она теперь всегда так делала, когда поняла ещё в замке даймё, как то удобно, когда рукава не только во время готовки не мешаются, но и во время погонь или драки. А отчего-то Кёко казалось, что погоня и драка сегодня неминуемы…