Онлайн книга «Сказания о мононоке»
|
— Пейте, пейте! Вам нальют ещё! Сколько пожелаете теперь саке будет в доме доброго даймё! Такэда Рео явно умел располагать к себе людей – и казначеев, и самураев. Не страшась, что тайное станет явным, и гнева настоящего даймё, он даже привёз в тэнсю краснощёких ойран[57]: те развлекали гостей особой игрой, когда нужно догнать друг друга, не пролив при этом ни капли саке из чаши. Внемля призыву-тосту, все они, собравшиеся, завизжали, загоготали, запели ещё громче под дребезжащую музыку сямисэна. «Конечно, – подумала Кёко, сморщившись, когда за их фусума[58] кого-то, как ей показалось, стошнило. – Как такого даймё не любить? Не какой-то скучный воин, воспитывающий всех в строгости. Рео, несомненно, знает к людскому сердцу самый короткий путь…» Странник просидел задумчиво весь ужин, отказавшись это комментировать. В перерывах между воплями и блюдами на их столе, сменявшими друг друга, он поделился, что уже опросил большинство служащих сегодня и что они оказались крайне бесполезными из-за своего прагматичного ума, ибо «даже если мононоке их вверх тормашками перевернёт, будут твердить, что просто поскользнулись». В то же время ничего подозрительного, что свойственно присутствию мононоке, в замке он больше не нашёл: ни плесени на стенах, ни чрезмерной сырости, ни мёртвых кошек или крыс. Значит, сильный то мононоке, рассудили они с Кёко. Умеет не привлекать внимания. В учётной книге тоже ничего не нашлось – ни записей о смертях до тех, что начались два месяца назад, ни о чём-то странном, что им предшествовало. Только бесконечные телеги купцов и травников, которые до сих пор каждое воскресенье доставляли к воротам разные мази, и несколько увольнений после того, как всё началось. Поедая одно блюдо за другим, Странник даже не мычал от удовольствия – кощунство! – ведь вкуса всё равно не чувствовал. А вот Кёко аж глаза закатывала, ела так, что за ушами трещало, жутко соскучившись по хорошей стряпне. Еда тёплая, живая – от такой даже ужасы минувшего дня забывались! И пускай срединный этаж тэнсю веселился до самого утра, от чего дрожали все нижние под ним, Кёко всё равно рухнула на свою циновку без сил и довольная, почти счастливая, ведь ей даже позволили помыться. Правда, постелили Кёко вовсе не рядом со Странником, а в комнате для слуг, где уже ночевали четверо женщин. На осторожный вопрос, не может ли Кёко последовать за ним в противоположное крыло и тоже улечься в хранилище для недозревшей хурмы, женщины страшно выпучили глаза и принялись перечислять, что девице её возраста дозволено, а что – нет. Неожиданная же разлука откликнулась в Кёко не менее неожиданной тревогой, особенно когда старшая служанка, прежде кажущаяся ей неприветливой и ворчливой, заботливо взбила ей подушку, а другая на то воскликнула: — Чего ты её нянчишь? Взрослая уже! В таком возрасте своих детей рожают! К тому же того и гляди помрёт через пару деньков. Господин Рео ведь, слышала, им со Странником срок на поимку мононоке отмерил… Такая хорошенькая головка, а на корм поросям пойдёт. Эх! После этого Кёко ещё полчаса не могла заснуть, а потом ещё час, потому что лежала на спине, глядела в бревенчатый потолок и гладила на ладони ивовый розовый лепесток, которому, безопасности ради, повелела таким и оставаться. Сквозь сопение и храп прислуги слышался перезвон витражных мотыльков, сторожащих замок за окнами. Дзинь-дзинь! Дзинь-дзинь!Раньше этот звук успокаивал Кёко – она часто слышала его во время привалов в полудрёме после того, как мононоке из Кусанаги-но цуруги стали удирать, – но сейчас тот только будоражил. Вместе с ним периодически звенело что-то ещё, точнее, бряцало, словно связка ключей. И тоже туда-сюда, туда-сюда… |