Онлайн книга «Сказания о мононоке»
|
Темнота удушья наконец рассеялась, и на смену ей пришла аляпистая рябь. Пока Кёко приближалась к земле, вокруг мелькали окна – сначала закрытые наглухо, затем распахнутые – и ветви вишнёвых деревьев, за которые она старалась ухватиться в полёте рукой. Слишком далеко! И не было, как назло, ни спасительных гвоздей, которые бы порвали второй рукав и удержали, ни длинных козырьков. Об один Кёко с размаху приложилась плечом и тут же отскочила, как мячик. Вниз, вниз, только вниз. И солнце было таким ярким – соломенно-янтарное, как одеяния оммёдзи; и июньский воздух был горячим, лизал щёки, как щенок; и пахло уже не железом и сыростью, а выпечкой, которую готовили на кухне, и зеленью, и благовониями из маленькой кумирни под алым клёном, и персиком. Да, персиками откуда-то пахло тоже. В конце концов тело Кёко пронзила боль. Но не как от удара, нет, а как от тысячи шипов, что вонзаются под кожу. Кёко всё-таки вскрикнула, даже завизжала, и рефлекторно свернулась, поджав к животу ноги и пряча за ладонями лицо. Что-то било её и в то же время ломалось с треском, замедляя падение, словно Кёко всё-таки ухватилась за дерево и приземлилась прямо в объятия ветвей. — Ива. Ива. Кровь на губах почему-то ощущалась сладкой, как ягодный сироп. Быть может, от облегчения. Или же Кёко присыпало пыльцой с розовых лепестков, что раскачивались над ней, как игрушки над детской колыбелькой, пока она, распластавшись, лежала на спине и пыталась мысленно дотянуться до каждой своей конечности, проверить, на месте ли они. Ни одна из них всё ещё не слушалась Кёко, но зато она сразу поняла, что её кимоно задралось до бёдер: ветер обдувал то, что ему обдувать было не положено. Пожалуй, только благодаря стыду Кёко всё-таки нашла свои руки, кое-как дотянулась до подола и одёрнула его, а затем притронулась к своему лицу и ощупала медленно, боясь обнаружить там сломанный нос или пробитый лоб. Посмотрела на свои пальцы – крови нет, фух, – а затем сквозь них, на небо. Пушистых розовых ветвей там больше не было, зато было: — Ива? Кёко медленно села. Власть над телом вернулась к ней вместе с болью в каждой её клеточке, и она неуклюже задрала голову к Аояги, которая стояла там в своём многослойном, похожем на павлиний хвост клубничном кимоно. Линия её губ всегда оставалась прямой, как ещё одна ветка, но уголки её сейчас загибались почти в человеческую улыбку. — Почему ты здесь?! – воскликнула с ужасом Кёко. Неужели она случайно скрестила большой палец со средним, как показывал дедушка, и призвала её? Нет-нет, это вряд ли. Даже если бы Кёко сделала так, всё равно не было ни единого шанса, что Аояги успеет её настичь, когда до Камиуры несколько недель пути. Значит, она была здесь всё это время… Но объясняться Аояги, конечно же, не собиралась. Вместо этого она повторила, моргая этими своими кукольными глазами: — Ива. Ива. — Исчезни! – выдохнула Кёко, но вовсе не потому, что злилась, а потому что из-за угла тэнсю нарастал железный лязг, какой способны издавать лишь самурайские доспехи. Аояги тут же сложила рот в аккуратное «О», словно удивилась приказу Кёко, но действительно исчезла – раз! – и всё. На протянутую ладонь Кёко лёг крупный нежно-розовый лепесток, бархатный и тёплый на ощупь, словно чужая кожа. |