Книга Сказания о ёкаях, страница 39 – Анастасия Гор

* * *

Напряжение, бурлящее в «Бэнтэн», достигло своего апогея на третью ночь. Вернее, то было почти утро, такое холодное и чёрное из-за снежных облаков, что и впрямь за ночь сошло бы. Первое, что поняла Кёко, едва распахнув глаза: ей снова не удастся поспать хотя бы пять заслуженных часов. Второе – всё потому, что кто-то за стеной душераздирающе вопит.

Так могли вопить только жертвы мононоке.

К тому, что за эти дни к их списку прибавится по крайней мере ещё одна, Кёко была готова с самого начала и в какой-то мере в глубине души даже надеялась (это здорово помогло бы ей в расследовании). Она даже свой зачарованный оби с бубенцами тайком в спальню Такао-даю протащила и, едва проснувшись, тут же перекинула его через плечо, как походный узелок. Бумажные талисманы – «Покой», «Оцепенение», «Сон», «Неуязвимость» – лежали под подушкой. Кёко хоть и спросонья, но тут же ловко выдернула нужные, смахнула с лица всклоченные волосы и бросилась на зов.

Вместе с ней это, судя по всему, сделал весь «Бэнтэн»: Кёко пришлось протискиваться через заспанных юдзё, многие из которых примчались от клиентов практически нагими. Спальня дзёро^[35], где перед входом все собрались, была лишь на четверть такой же роскошной, как у Такао-даю. Впрочем, её владелица и сама уступала той в красоте и утончённости. Возрастом дзёро уже достигла лет двадцати пяти, что было большой редкостью для представительниц её профессии. Длинные и струящиеся волосы цвета корицы спутались у щёк, маленькие тёмные глаза в обрамлении крашеных ресниц смотрелись непропорционально на крупном лице с толстыми губами. Грудь её была такой же – Кёко заметила это, потому что дзёро даже не удосужилась запахнуть ворот кимоно. Рядом с ней отдыхал юноша, ещё почти мальчишка, кудрявый и светлокожий, явно чужестранец. Должно быть, он перебрал вина, потому что плохо соображал и постоянно тёр глаза, пока дзёро уже несколько минут кричала.

— Голова, голова! Оторванная голова!

Даже Такао-даю после целой токкури саке пробудилась, прибежала прямо в муслиновом чёрном халате и вместе с остальными судачащими таращилась на скулящую девицу, тычущую пальцем куда-то себе в лоб.

— Вот тут, вот тут она сидела! Прям на мне!

— Кто? Кто? – Кёко не сразу заметила госпожу Ёсино. Сначала почувствовала запах табака – более едкий и горький, чем у Странника, похожий на обычный костровый дым, – а уже затем увидела, как она, растолкав своих подопечных локтями, присаживается рядом с дзёро и берёт её за плечи. – Кто здесь был, Хэйтаро?

— Оторванная голова! – продолжала повторять она. – Женская со звериной пастью! Шагала на волосах вместо ног, спустилась прямо с потолка, а потом начала смеяться и моё лицо вылизывать! Я не могла пошевелиться от страха, тело не слушалось, будто лёд кан-но ири сковал. Клянусь, госпожа, здесь правда было чудовище! Пожалуйста, пожалуйста, защитите меня! Не дайте мононоке меня забрать! Пусть клиентов лучше моих берёт. Только не меня!

Кёко сощурилась, а госпожа принялась цокать языком и наглаживать несчастную дзёро по спине, приобняв, как родную дочь. Только в выражении лица при этом ни намёка на нежность не мелькнуло – скорее, хозяйская досада: как не вовремя с захворавшим питомцем приходится возиться. Кёко же озадачилась: «Оторванная голова? Но разве Ёсино не говорила, что мононоке – ноппэрапон?»