Книга Сказания о ёкаях, страница 241 – Анастасия Гор

— Ребёнок, – выдохнула Кёко. – Тот, которого вы несли несколько дней назад по лесу? Он выжил?

— Ещё рано говорить. Обычно все они уже умирают к моему приходу – или нестерпимый голод первее до них добирается, или лесные звери, – но этот пока держится. Не знаю, сколько ещё протянет…

— А этот сосуд вы достали из короба Странника?

— Да, как и молоко.

— Тогда всё точно будет хорошо. Подслащенный рисовый отвар… Человеческих детей можно вскармливать им. Меня так в младенчестве кормили, когда мать умерла.

Юкиши ничего не ответила, но Кёко показалось, что она приняла это к сведению, потому что ухаживала за малышом с таким трепетом, будто за родным: достала из колыбели, прижала к тёплым складкам своего кимоно и, слегка покачивая, подставила к его рту горлышко сосуда. Хныканье сменилось причмокиванием, и Кёко буквально увидела, как облегчённо опустились плечи Юкиши. Искрящийся от мороза воздух вокруг улёгся, даже потеплел. Наверное, заботиться о человеческих детях для неё было сродни тому, как если бы Кёко пыталась выходить ещё слепого новорождённого бельчонка, у которого и пуповина ещё не отсохла: никто не подскажет, что делать, тыкаешься наугад и просто ждёшь, получится или нет. У Юкиши прежде не получалось… Только один раз.

— А что там происходит? – спросила Кёко, кивнув на дверь и окна, из-за которых шум доносился несколько пугающий, потому что ритуальную музыку напоминал. Кёко узнала ритм барабанов и флейту, какие сопровождали её и Сою к алтарю, и зябко поёжилась. Где-то вдалеке слышались вой, гогот разношёрстных существ и их смех. Но прежде чем Кёко успела бы заподозрить дурное и начать искать Кусанаги-но цуруги где-то под стопкой своих вещей, сложенных в углу, Юкиши сказала:

— Праздник.

— В честь…

— …смерти Киры, – закончила за неё она, поджав губы. – Давно не слышала, чтобы они так радовались.

На их месте Кёко бы тоже праздновала, пожалуй, а Юкиши тем временем скорбела – хотела она того или нет. Гогот на улице стал громче на несколько секунд, сквозь сёдзи проступили очертания ёкаев и свет их факелов – шествие двигалось мимо хижины.

— Вы ни в чём не виноваты, – сказала Кёко. Не обязана была, но хотела и не стала сдерживаться. – Никто не мог знать, каким вырастет полукровка-лисёнок, брошенный всеми умирать.

— Он был ногицунэ, – прошептала она, продолжая кормить ребёнка, и только он, кажется, сдерживал тот иней, который крался от подола её кимоно к ногам усевшейся на дзабутон Кёко. – Ногицунэ недаром зовут «дикими». Вместе с другими ёкаями они не живут, потому что ужиться не способны. Они могут только пожирать. А я совершила ряд непростительных ошибок, которые только сильнее этот его голод раззадорили… Научила колдовству, которому не пристало учить мужчин, тем более лисов. – Кёко узнала это свечение, которое перламутром под её длинными рукавами поползло, пульсируя: мороз и заклинания. – Когда освоил его азы, уже через месяц несколько детёнышей каппа нашли замученными около границы. Ему тогда было всего тринадцать. А потом та граница, которую я сама когда-то и провела – сначала чтобы Киру от мира защитить, а потом чтобы защитить от Киры, – превратилась в клетку. Вместо того чтобы её разрушить, он укрепил её – и сделал нерушимой.

— Не все ногицунэ такие. Тот, кто лежит сейчас за ширмой, тому пример.