Книга Сказания о ёкаях, страница 239 – Анастасия Гор

— Ивару. Где Ивару?

Это имя привкус крови теперь во рту имело, как, впрочем, и любые другие слова. Губы Кёко высохли и потрескались, красная корка запеклась в уголках рта, язык опух и болел, нечаянно прокушенный где-то в тот момент, когда Кира в неё вгрызался. Она стояла босая и практически голая и даже этого не замечала. Только косимаки, повязанная вокруг бёдер, наготу кое-как прикрывала – остальное тело в одежде не нуждалось, было скрыто в бинтах красно-жёлтого цвета, пропитанных сукровицей и лекарственными мазями. Несомненно, к последним приложил лапу мудзина: Кёко уже запомнила этот горький запах, консистенцию и то, как быстро они залечивают любые раны. Раз даже ей помогли и прямо сейчас она снова стоит, пусть и шатаясь, то должны помочь и Ивару.

Только где же он? Где?!

Юкиши повернулась к ней, сидя на плоской подушечке, из которой от старости уже лезли пух и нити. Белоснежная, распускающая мороз даже возле очага – хрустальный огонь в нём жалобно шипел, – она указала длинным ногтем на соседнюю ширму.

— Ивару!

Он лежал в том же месте, которое выбрал для себя, когда впервые тайком пришёл к Юкиши и попросил охранять его сон. Вот она и делала то же самое снова: он – спал, она – охраняла. Всех троих, Мио тоже, покуда её кремовая шкурка, отмытая от крови, но сбитая в клочья, вздымалась там же, на соломенной подстилке. Кёко не знала, к кому из них броситься в первую очередь, с трудом дошла до обоих, игнорируя предупреждение Юкиши о расходящихся швах, и упала на колени между ними, чтобы каждого проверить. Мио дышала ровно, но рёбра её, очевидно, были сломаны все до единого и ещё не срослись: кожа была натянута и неестественно выпирала там, где должна была оставаться плоской. Кёко погладила её между чёрных, прижатых к макушке ушей, а вторую ладонь приложила к горячей щеке Странника.

Это зрелище уже не пугало её так, как впервые: ворох одеял, слипшиеся от пота волосы, сгорбленная спина, когда он лежит на боку и мелко дрожит. Кёко хотелось стянуть с него все ткани и одежду, чтобы дать остыть, но она помнила старую ошибку: сталь в огне закаляется. Так заново куются чары, сдерживающие его природную суть. Если немного отогнуть угол одеяла и порыться под ним рукой, можно было нащупать чёрный мех и несколько неубранных хвостов, но Кёко не стала их трогать. Она просто застыла так, сидя на коленях, обнажённая, истерзанная и зашитая, но всё равно умудряющаяся больше сочувствовать не себе, а ему.

— Ивару…

Тёмно-лиловый кумадори утопал в болезненном глянце и лихорадочном румянце на щеках. Голая грудь выглядывала из-под одеяла, тоже в шрамах и следах сражения, кривых рубцах от когтей, что уже, благо, не кровоточили. Как и Мио, он хрипел на каждом вдохе и словно выдыхал огонь, распалённый бредом, что служил для него наказанием. Он не слышал Кёко, потому что уже внимал тем снам, которые шептало ему на ухо древнее проклятие.

— Восстановление его долгим будет, многого не жди, – сказала Юкиши, когда Кёко убедилась, что ничего, кроме этого самого восстановления, ни Страннику, ни Мио не грозит, и вышла из-за ширмы. На каждом шаге приходилось зажимать рукой живот, иначе казалось, шов и вправду разойдётся и внутренности снова вылезут наружу. – Если условия нового договора правдивы, то, возможно, ты и свой дом в деревне построить успеешь.