Книга Сказания о ёкаях, страница 122 – Анастасия Гор

Кёко на это, если честно, и надеялась. Что удары лиса прекратятся, а сам он отвлечётся, бросится на подмогу к остальным. Тогда Кёко, подхватив короб, унесётся в снежный лес, воспользовавшись всеобщей суматохой, и скроется там, пока Мио занимает их собой. Всё похожим образом и сложилось, но не в точности: лис действительно отвлёкся, отступил, перестав обрушивать на Кёко шквал ударов, и опустил свою нагинату.

— Наконец-то, – хмыкнул он, развернулся на пятках сапог и резко вскинул её снова.

Лезвие прошлось по шее стоящего за ним разбойника точно под его медвежьей маской. Кровь хлынула из-под неё потоком таким горячим, что сугроб, куда она лилась, зашипел. Разбойник схватился за горло, попытался зажать пальцами рану, но повторившийся взмах нагинаты окончательно его подкосил. Поджарое неповоротливое тело, разодетое в меха и явно краденный атлас, рухнуло наземь и скатилось к ногам Кёко. Разметавшиеся по снегу жидкие волосы почти коснулись её босых стоп.

То, что происходило дальше, по уродству своему и ужасу, проникающему в душу, могло сравниться только с бойней мононоке. Лис, зовущий себя Странником, оказался так же безжалостен и неумолим, как злейший древний дух. Напрочь утратив к Кёко интерес, он просто обошёл её, закрывшуюся дрожащим сияющим клинком, и заплясал настоящий танец смерти под пение серебра и стали. Нагината никого не щадила, перерезала шеи, как нити, грудные клетки вспарывала, как обёртку рисовых пирожков, а головы срубала, словно снимала с яблок черешки.

Разбойник-медведь, который кричал о предательстве разбойника-лиса, очень скоро замолк, рассечённый поперёк на две симметричные части. Разбойник-крокодил, пытавшийся договориться и решить всё миром, обещавший «поделить всё награбленное пополам и даже отдать всё без остатка», свои слова прохрипел на острие нагинаты, пронзённый насквозь. Разбойник-енот попытался удрать, бросив оружие и все свои вещи, едва достиг кромки поляны и тут же сгинул в кошачьей разинутой пасти. Мио дёрнула ушами, обернулась к лису, пережёвывая ещё трепыхающегося в зубах разбойника, и, издав довольный, урчащий звук, проглотила остатки. Для неё это было не сражение, а пир, сдобренный местью за несколько часов травли. Кажется, ей даже понравилось делить добычу с таинственным незнакомцем, вдруг обратившим оружие против товарищей. И только Кёко из них всех по-прежнему на месте стояла, точно в землю вросла, вцепившись в рукоять священной катаны.

Она не опустила её, даже когда всё закончилось. Мио съела четырёх, чёрный лис прикончил пятерых оставшихся. Лагерь хатамото-якко будто накрыли алой простынёй, и снежная поляна превратилась в поле красных маков. Костёр почти затух, трещащие поленья затопило кровью, стекающейся в вырытое углубление с разных концов. Между деревьями и кустарниками всюду лежали раскуроченные тела. Когда Кёко всё-таки снова зашевелилась и ей пришлось перешагнуть узел кишок, протянутых через сугроб, она нечаянно наступила в лужу. Под ступнёй хлюпнуло, смешанный с кровью снег пристал к штанине ледяным комком и пропитал её. Кровь бисерной росписью покрывала даже подол её кимоно – настолько далеко та брызгала.

Где-то, как тростник, хрустели кости: Мио, теперь уже с алой шёрсткой, а не с кремовой, всё ещё жевала.