Книга На переломе веков, страница 78 – Алексей Фирсов

Я сложила газету и отодвинула ее на край стола. Мой мозг, сохранивший знания из двадцать первого века, уже просчитывал варианты. До Аустерлица оставалось полтора года. У нас была уйма времени.

— Допивай кофе, Амалия, — весело скомандовала я, вставая из-за стола. — Жозеф уже пошел договариваться о свежих лошадях. Завтра мы покидаем Варшаву. Корсиканец может объявлять себя хоть властелином Вселенной, но это не повод отказываться от карлсбадских ванн!

Глава 43. Карлсбадские воды и английский сплин

Лето тысяче восемьсот четвертого года в Богемии оказалось именно таким, каким я его себе и представляла — безмятежным, напоенным солнцем и запахом хвои. Карлсбад встретил нас тишиной, целебными источниками и полным отсутствием политики.

Амалия была в абсолютном восторге. Мы вели жизнь настоящих европейских курортниц: по утрам чинно прохаживались вдоль колоннад, попивая горячую, отдающую железом воду из изящных фарфоровых кружечек, днем отдыхали в тенистых парках, а каждый вечер наш экипаж катил к театру. Оперы, легкие балеты, концерты заезжих виртуозов — всё это действовало на истерзанные нервы моей подруги лучше любых микстур. От её петербургской бледности и страхов не осталось и следа.

Остановились мы в старом, добротном доме, который мой покойный муж, граф Воронцов, предусмотрительно купил еще в благословенное царствование Екатерины Великой. Усадьба утопала в цветущих кустах рододендронов. Архип, перевезенный сюда со всем своим семейством, быстро навел свои, русские порядки. Теперь по утрам дом наполнялся не только ароматом богемских цветов, но и умопомрачительными запахами свежей выпечки — жена Архипа, Настасья, стряпала такие расстегаи и пироги, что местные австрийские служанки только диву давались.

Всё было идеально. Кроме одного.

Мой верный управляющий Жозеф, человек, который обычно работал с точностью и изяществом швейцарского хронометра, таял на глазах. Он стал рассеянным, осунулся, а в его всегда спокойном взгляде поселилась глубокая, глухая печаль. Он молча выполнял свои обязанности, но я видела: его мысли витают где-то очень далеко от Карлсбада.

В один из вечеров, когда Амалия уехала на примерку нового платья, я вызвала Жозефа к себе на террасу.

— Садись, Жозеф, — я указала на плетеное кресло напротив.

Он привычно замялся — субординация была у него в крови, — но я настойчиво кивнула. Он сел, сложив руки на коленях.

— Я наблюдаю за тобой уже неделю, — прямо начала я. Мой внутренний эмпат не мог игнорировать страдания этого преданного человека. — Ты сам не свой. Ошибаешься в счетах, не спишь ночами. В чем дело? Если у тебя проблемы с карточными долгами или здоровьем, ты знаешь — я решу всё в одну минуту.

Жозеф поднял на меня глаза, и в них плескалась такая безнадежность, что мне стало не по себе. Он молча сунул руку во внутренний карман сюртука, достал изрядно помятый, зачитанный до дыр конверт со сломанной сургучной печатью и протянул его мне.

Письмо было из Неаполя. От Анабель.

Я развернула тонкий лист бумаги. Глаза быстро побежали по аккуратным французским строчкам. С каждым прочитанным словом во мне поднималась волна холодного, колючего гнева.

«Мой дорогой Жозеф... Жизнь в Неаполе стала невыносимой... постоянные слухи о войне, страх перед французами... Я не могу больше ждать, пока ты вырвешься от своей графини... Мне и малышке нужна надежность прямо сейчас...»