Книга На переломе веков, страница 70 – Алексей Фирсов

Книга нашей молодости была окончательно закрыта и убрана на полку.

Глава 38. Еловые ветви и письмо из Молдавии

Тысяча восемьсот третий год, начавшийся с дерзких реформ и воздушных шаров, тихо и мирно катился к своему завершению. До Рождества оставалось не больше двух недель.

За окнами моего особняка на Миллионной улице лежал пушистый, нетронутый снег, а внутри царила радостная, предпраздничная суета. Я стояла на галерее второго этажа и, опершись на мраморные перила, наблюдала за тем, как внизу, в парадном холле, слуги устанавливают огромную лесную ель.

Традиция наряжать хвойное дерево на Рождество в начале девятнадцатого века еще не была повсеместной в России — она только-только начинала проникать в петербургские дома из немецких обычаев. Но моя душа из двадцать первого века отчаянно требовала этого праздничного уюта. Дворовые девки, весело переговариваясь, развешивали на пушистых лапах золоченые орехи, румяные яблоки и крепили маленькие восковые свечи. Дом наполнился густым, терпким ароматом смолы и мандаринов, которые Жозеф чудом раздобыл через иностранных купцов.

Всё было идеально, кроме одного. Мое сердце беспокойно ныло.

От Василия Денисова не было вестей уже больше месяца. С тех пор как он уехал в свой полк, его письма, поначалу частые и полные гусарской страсти, стали приходить всё реже, пока не прекратились совсем. Я знала, что армия в постоянном движении, что почтовые тракты зимой ненадежны, но тревога за этого неистового, покрытого шрамами рубаку не отпускала меня.

Мои размышления прервал Жозеф. Он поднялся по лестнице, держа в руках серебряный поднос с утренней почтой.

— Извольте, мадам. Письма, — он протянул мне поднос. — Одно весьма примечательное. С южных кордонов.

Мое сердце екнуло. Неужели Вася? Я быстро схватила плотный конверт, но, взглянув на почерк, разочарованно выдохнула. Буквы были выведены не размашистой, рубленой рукой Денисова. Это был другой, более изящный, хотя и явно торопливый почерк.

Печать гласила: «Полевая почта. Молдавская армейская группировка».

Я сломала сургуч и развернула лист. Письмо было от князя Сергея Волконского. Того самого наивного мальчика-кавалергарда, который год назад едва не угодил в Шлиссельбургскую крепость за государственную измену по глупости, и которого я, шантажируя Императора, отправила в ссылку к туркам.

«Милостивая государыня, бесценная Анна Николаевна! — гласили первые строки. Бумага была слегка помятой и пахла костром. — Я не смел писать Вам целый год, сгорая от стыда за свое прошлое безрассудство. Но приближение Рождества в этих диких краях делает одиночество совершенно невыносимым, и я решился просить Вашего прощения».

Я медленно пошла к своему кабинету, вчитываясь в письмо.

С каждой строчкой я понимала, что армейская пехота и молдавская грязь сделали то, чего не смогли сделать мои логические доводы в теплой петербургской постели. Суровая реальность выбила из Сержа всю его салонную дурь.

«Здесь нет французских романов и разговоров о Руссо, — писал он. — Здесь есть только лихорадка, турки, бесконечная осенняя распутица и солдаты, которые умирают от дизентерии чаще, чем от пуль. Только оказавшись в этом аду, вдали от столичных парадов, я понял, каким невыносимым, слепым юным идиотом я был. Я играл в политику, не понимая цены человеческой крови и государства. Я предал свой мундир ради красивых слов французского шпиона.