Книга На переломе веков, страница 2 – Алексей Фирсов

Из зазеркалья на меня смотрела женщина сорока лет. Вернее, сорок мне было по документам этой эпохи. Но то ли целебные воды Карлсбада, то ли сам факт моего невероятного перемещения во времени сыграли со мной странную шутку. Я выглядела максимум на тридцать. В темных волосах не было ни единого седого волоска, кожа оставалась фарфоровой и упругой, а талия — такой же тонкой, как в тот день, когда я венчалась в серебряной парче.

Только глаза выдавали всё. В них больше не было ни капли наивности. Это были холодные, темные омуты человека, который пережил трех монархов, играл в геополитические шахматы с величайшими умами столетия и знал, что произойдет с этим миром через сто лет.

— Жозеф, — не оборачиваясь, бросила я своему секретарю, который бесшумной тенью замер у дверей. За эти годы он обзавелся благородной сединой на висках, но остался всё тем же преданным гением логистики.

— Слушаю, мадам графиня.

— Распорядись открыть все комнаты, проветрить залы и расчехлить мебель. Вызови лучших флористов и поваров. И отправь визитные карточки британскому и французскому посланникам.

Я отвернулась от зеркала, стягивая с плеч легкую кашемировую шаль. Внутри меня разгорался знакомый, будоражащий кровь азарт.

— Я слишком долго сидела на европейских водах, Жозеф. Пора встряхнуть этот город. Пусть Петербург знает: вдова графа Воронцова вернулась домой.

Глава 2. Вдова во вдовьем царстве

Вдовство в девятнадцатом веке — статус парадоксальный. Для женщины бедной или зависимой оно оборачивалось катастрофой и пожизненным прозябанием в монастыре или на хлебах у скупых родственников. Но для женщины, обладающей колоссальным состоянием и не обремененной маленькими детьми, вдовство становилось синонимом абсолютной, опьяняющей свободы.

Я ехала в Павловск и размышляла об этой иронии судьбы.

Моя карета катилась по ухоженной дороге, обсаженной вековыми деревьями. Стояло ослепительное, жаркое лето. Я была одета в элегантное дорожное платье из темно-лилового шелка — цвет так называемого «полутраура», который светские правила позволяли носить вдовам спустя три года после кончины супруга. Я чувствовала себя цветущей, полной сил и энергии. Мои сорок лет, вызывавшие бы ужас у любой моей современницы, для меня, человека из будущего, ощущались как самый расцвет женственности.

Однако цель моего путешествия диктовала совершенно иные эмоции. Я ехала во вдовье царство.

Дворец в Павловске, любимое детище Марии Федоровны, снаружи выглядел как изящная палладианская вилла, утопающая в роскошном английском парке. Но стоило мне переступить порог, как на меня пахнуло склепом.

Светлое июльское солнце, казалось, не проникало сквозь задернутые тяжелые шторы. Слуги, встречавшие меня, были облачены в глухие черные ливреи. В коридорах стояла гнетущая, неестественная тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем напольных часов да приглушенными шагами. Двор вдовствующей Императрицы носил траур не только по протоколу — он носил его в душе.

Меня проводили в личный кабинет Марии Федоровны.

Когда тяжелые двери закрылись за моей спиной, женщина, сидевшая у камина, медленно поднялась мне навстречу.

Я замерла, пораженная. Мы с ней были почти ровесницами — Марии Федоровне шел сорок второй год. Но передо мной стояла глубокая старуха.