Книга Ставка на любовь, страница 7 – Ольга Дашкова

Дарина. Ноябрь.

Маша пришла из школы с разбитой губой и спокойным лицом. Это было хуже чем если бы плакала. Я увидела ее у ворот. Стоит, ждет, смотрит в сторону. Губа вздутая, на подбородке засохшее. Куртка застегнута не на те пуговицы.

— Маш.

— Привет.

— Что случилось?

— Ничего.

Семь лет и уже умеет так. Ничего. Я сама ее научила, но не специально, просто она смотрела как я отвечаю на вопросы и запоминала. Дети копируют то что работает. Вот и научила.

Присела перед ней, взяла за подбородок, Маша не отвернулась, дала посмотреть. Губа рассечена, не глубоко, но приложили нормально. Кто-то постарался.

— Кто?

— Никита из параллельного.

— Почему?

Маша помолчала. Потом сказала, ровно, как будто цитировала:

— Он сказал, что у меня папа убийца и сидит в тюрьме и что я тоже буду убийца когда вырасту.

Отпустила ее подбородок. Встала. Взяла за руку. Пошли.

Я не сказала ничего, потому что внутри все сжалось в одну точку такой плотности, что слова просто не проходили. Не злость даже. Злость это когда горячо. Это было холодное, тяжелое, старое. Я с этим живу столько лет, что уже не удивляюсь, просто каждый раз как удар под ребра, который ждешь и все равно не успеваешь закрыться.

Но Маша. Маше семь.

**

Дома я посадила ее на кухне, достала аптечку. Перекись, вата, пластырь. Маша сидела смирно, привыкла к моим рукам, знает уже, что не буду дуть и охать и говорить бедная моя. Я молча обработала губу. Она молча терпела.

— Больно?

— Нет.

Врала. Но это уже ее выбор. Заварила ей чай, достала печенье, последнее, приберегала, ну и ладно. Маша обняла кружку двумя руками и смотрела в стол.

— Дар, – сказала она.

— М.

— Папа плохой?

Тишина. Я стояла у плиты и смотрела на конфорку. Не включенную. Просто смотрела. Вот этот вопрос. Он приходит всегда когда я не готова, хотя, я никогда не готова, это я себе просто говорю что когда-нибудь буду. Не буду. Нет правильного ответа на этот вопрос, есть несколько неправильных, и надо выбрать наименее убивающий.

— Он сделал плохое, – сказала. – Это разные вещи.

Маша подумала.

— Но он же знал что плохое делает?

Семь лет. Семь лет – и уже в точку.

— Наверное знал, – пожала плечами. – Иногда люди делают плохое не потому что злые. А потому что сломанные.

— А он сломанный?

— Да.

— А мы?

Обернулась, посмотрела на сестру. Маша смотрела на меня серьезно, без страха, просто ждала ответа. Темные глаза, губа с пластырем, печенье зажато в кулаке.

— Нет. Мы не сломанные.

Не знаю, зачем я это сказала. Может, потому что она должна в это верить. Может, потому что хоть кто-то должен.

Маша уснула в девять, я читала ей вслух, долго, пока не засопела. Потом я сидела на кухне с холодным чаем и думала о том, что надо бы поговорить с классной Машиной насчет этого Никиты.

Поговорить, это значит прийти. Прийти, значит снова быть дочкой того самого Лаврова на этот раз снова в начальной школе, среди чужих мам с правильными мужьями и чистыми биографиями. Смотреть на то, как они смотрят.

Я умею. Я это уже проходила. Просто каждый раз немного убивает.

* * *

Мама пришла в половине одиннадцатого. Не одна. Я услышала голоса еще на лестнице: – ее смех, мужской бас, что-то упало в прихожей и зазвенело. Я убрала учебники, закрыла тетрадь, встала, налила себе воды.