Книга Преданная. Любовь и долг, страница 42 – Лия Султан

— Я не хочу отдельно! — она кричит, вырывается, падает на подушку. — Я хочу, чтобы мы все были вместе!

Я молчу. Что я могу сказать? Что я тоже хотела? Что тринадцать лет верила в сказку? Что теперь сказка кончилась и вместо неё - антибиотики, адвокаты и пустота в груди?

Я глажу её по спине, по волосам. Не утешаю словами — они сейчас бесполезны.

— Я буду ездить к папе? — спрашивает она тихо, не поднимая головы.

— Когда всё устаканится, да, — отвечаю. — Он твой отец. Он тебя любит.

Любит ли? Не знаю. Но так должно быть правильно.

— Можно, я побуду одна? — просит она.

— Конечно, жаным.

Я встаю с кровати, выхожу из комнаты и тихо закрываю дверь.

Бреду в свою спальню и только сейчас тоже начинаю плакать. Пока мне не удаётся справиться с болью.

Может быть, когда-нибудь, когда Аиша вырастет, я расскажу ей всё. А пока я буду её очень любить.

Завтра воскресенье. У нас целый день. Мы будем печь печенье, смотреть фильмы, пытаться жить дальше.

У нас нет другого выбора.

Глава 19

Несколько недель спустя

— Что вы сейчас чувствуете, Жанель?

Мой психолог - светловолосая женщина за сорок, со спокойным голосом и медовым тембром, который обволакивает и расслабляет. Это наша вторая встреча. В первую я сначала долго молчала, а потом меня понесло, и я говорила до самого конца сеанса, пока не пришёл другой клиент. Я говорила, а она слушала и задавала наводящие вопросы.

Кресло, в котором я сижу, глубокое и удобное. Мои руки лежат на подлокотниках. Надежда сидит напротив, но не за столом, а в точно таком же кресле. У неё в руках блокнот, в который она записывает сказанное мной. Я не первая женщина на стадии развода, которая к ней обращается, и, наверное, она знает ситуации похуже, но кажется, будто она документирует мою жизнь, чтобы написать потом статью в психологический журнал. Кто знает?

Я долго думаю над её вопросом. А что я действительно чувствую сейчас? Я открываю рот, закрываю, смотрю в окно на пасмурное небо и отвечаю:

— Я не чувствую ничего… И одновременно чувствую всё.

Надежда не перебивает меня и терпеливо ждёт.

— Мне кажется, внутри всё выжжено. Ни травы, ни земли, ни воздуха. Просто пустота. Я просыпаюсь с ней, засыпаю, ем, говорю с дочерью, работаю — а внутри дыра. И иногда она становится такой большой, что кажется, сожрёт меня.

— Основываясь на вашем рассказе, я делаю вывод, что вы колоссально перегружены, — считает она, — и перенапряжены.

— Может быть, — пожимаю плечами. — Я не знаю. Я вообще перестала понимать, что со мной происходит.

Я замолкаю и впиваюсь пальцами в мягкую ткань обивки.

— Я чувствую отвращение, — выдыхаю. — И злость. Я ношу её в себе, и она не проходит. Я злюсь на него, на неё, на себя, на его родителей. За то, что не видела, не понимала.

— Всё это нормально. Вы и должны это чувствовать.

— Ещё унижение, — добавляю. — После Нового года я должна была пойти на традиционный завтрак, где собираются жёны его друзей, но я не смогла. Потому что никто из его друзей не попал в тот список, даже если они изменяют жёнам, а он попал. И сейчас, когда мы разводимся и пытаемся договориться, я боюсь идти куда-то, потому что знаю: на меня будут смотреть, меня будут обсуждать за спиной. Мне стыдно. И я чувствую, что со мной что-то не так, потому что я не могу совладать со своими эмоциями. Меня учили не показывать их, но я уже допустила слишком много ошибок.