Книга Завтра, завтра, завтра, страница 74 – Габриэль Зевин

Игрохранилище. Но не станете же вы отрицать свое влияние. Сцена шторма, например, это же ваших рук дело.

Д. М. Ну, это еще бабушка надвое сказала. Впрочем, если знать, где искать, какое-нибудь влияние найти всегда можно.

Когда Дов прошел «Итиго» и вернулся в спальню, в глазах его блестели слезы.

— Черт, Сэди, это прекрасно.

— Тебе понравилось? – с нажимом спросила Сэди. Ей не терпелось услышать от него правду.

— Понравилось? – заорал он. – Дурочка ты моя ненаглядная. Да ты убила меня. Сразила меня наповал. В мозгу не укладывается, как это крошечное удивительное существо создало подобное чудо.

Дов восторженно затряс головой, и по его щекам градом заструились слезы. Он даже не пытался утереть их. Вид Дова растрогал Сэди до глубины души, и она тоже расплакалась. Слова Дова значили для нее намного больше, чем слова Маркса. Маркс был их преданным поклонником, Дов – неумолимым судьей. Сэди обмякла. Колоссальное напряжение, не отпускавшее ее все десять месяцев, с того самого дня в марте, когда Сэм предложил ей создать игру, внезапно ослабло. Сэди почувствовала себя окрыленной. Продвижение игры ее особо не интересовало: займет ли их игра скромное место среди условно-бесплатных программ или же с оглушительной помпой протрубит о себе всему миру – неважно. Важно, что делом ее рук восхищается сам Дов Мизрах. И – довольно!

Ей захотелось прижаться к Дову, но наручники не пускали ее к нему. Обнаженная, она встала на колени и протянула к нему распахнутую ладонь. Дов горячо сжал ее и прошептал:

— Я люблю тебя.

— И я тебя люблю.

— А еще я люблю «Итиго». Завтра первым же делом встречусь с Сэмми и Марксом. Эта игра – золотая жила. Мы все на ней разбогатеем.

Он заговорил – быстро, отрывисто, словно аукционист, – и, энергично жестикулируя и изредка подпрыгивая на одной ноге, принялся мерить шагами комнату, излагая свое видение будущего «Итиго».

— Дов! – с мольбой воззвала Сэди, тряхнув наручниками. – Прошу тебя…

1

Сложно сказать, кому взбрело в голову назвать компанию «Нечестные игры», хотя каждый пытался отбить пальму первенства у оппонентов. Маркс утверждал, что озарило именно его. Мол, после прочтения «Бури» ему в душу запали слова Миранды: «Ну, за десяток царств ты бы слукавил, а я бы честной назвала игру»^[4], и его осенило. Сэди негодующе фыркала: что за бред?! «Честная игра» и нечестная – две большие разницы! Сэди придерживалась мнения, что название придумала она, так как в детстве прибегала к фразе «это нечестно!», словно к спасительной мантре. Она просто язык себе ей намозолила, и мама пригрозила вычитать из ее карманных денег по четвертаку всякий раз, когда она ее повторяла. Сэм, в свою очередь, ни капли не сомневался, что название «Нечестные игры» изобрел он. Очутившись в больнице со сломанной лодыжкой, он подумал: «Игры тем и хороши, что намного честнее жизни. Пусть игроку «Итиго» приходится нелегко, он знает: справедливость в конечном счете восторжествует и ему воздастся сторицей. А вот реальная жизнь играет краплеными картами и нечиста на руку». Сэм клялся, что написал «Нечестные игры» на клочке бумаги, найденной им возле кровати, однако бумажка потом куда-то задевалась. Впрочем, к байкам, травимым Сэмом, следовало относиться с осторожностью: как и апокрифы, они часто грешили неточностями или, по крайней мере, требовали обратной разработки.