Книга Завтра, завтра, завтра, страница 220 – Габриэль Зевин

Сэди одергивала себя всякий раз, как только ее глаза пытались отыскать в лице Наоми черты Маркса. Порой, к ее изумлению, лицо дочери напоминало ей лицо Сэма. Наполовину азиатка, наполовину восточноевропейская еврейка, Наоми действительно больше походила на Сэма, чем на Маркса и Сэди.

Прикрыв дверь в комнату дочери, Сэди тихонько направилась в спальню.

Ей взбрело в голову позвонить Сэму. Еще не поздно: в Калифорнии всего половина девятого вечера. Она набрала его старый номер – она знала, что он не изменился, – но Сэм не взял трубку. Впрочем, никто больше не отвечал на звонки. Тогда она отправила ему сообщение. «Это я», – написала она и добавила: «Сэди» – на случай, если он не понял, кто это «я». «Ужинала сегодня с Антом в Бостоне. Может, ты не в курсе, но теперь я живу здесь. Услышала от него о Дон Хёне. Мои соболезнования. Знаю, как горячо он любил тебя. Что это был за человек! Самый прекрасный и добрый на свете».

Сэм ничего не ответил.

Через день или два она позвонила в пиццерию узнать, когда состоятся похороны Дон Хёна. Юноша на другом конце провода сказал, что прощание с Дон Хёном пройдет в эти выходные. Он даже не поинтересовался именем Сэди: Дон Хён водил дружбу со всем Коритауном.

3

«Если и желать кому-нибудь смерти, то мгновенной и яркой. Как в компьютерной игре», – думал Сэм, скармливая игровому автомату последний четвертак.

Дон Хён болел уже около года. Рак, вначале поразивший легкие, но вскоре с неумолимой скоростью распространившийся по всему организму, превратил сильного и благодушного дедушку в беспомощную развалину, кусок плоти из неконтролируемо растущих дефектных клеток. На время болезни дедушки Сэм отошел от дел в «Нечестных» и посвятил себя заботе о нем. Иначе и быть не могло: Дон Хён заботился о Сэме всю свою жизнь.

Дон Хён умирал мучительно. Он перенес несколько операций, с каждой теряя очередной изглоданный болезнью орган. Когда терять стало нечего, Дон Хён скончался.

Сэм, на глазах которого все это происходило, метался как зверь в клетке. Он почти не отходил от дедушки до самого конца. Совсем не по-игровому затянувшаяся смерть позволила Дон Хёну вдоволь наговориться с Сэмом, его братьями и Бон Чха. Сказать все, что он хотел им сказать. Но стоило ли это таких страданий? Сэм затруднялся с ответом.

В последние недели жизни Дон Хён становился все тише, все молчаливее, и у Сэма волосы на голове зашевелились, когда внезапно дедушка приподнялся, сел на кровати и схватил его за руку.

— А ты счастливчик, Самсон, – произнес он звонко и ясно. – Ты немало пережил, но тебя окружало много верных друзей.

Дон Хёна выписали из больницы и отправили умирать домой, в солнечно-желтый, ничем не примечательный двухэтажный коттедж, в котором Дон Хён и Бон Чха жили последние сорок лет. К немалому раздражению Сэма дразнящие ароматы пиццы теперь перебивал острый запах лекарств.

— Разве?

— Конечно. Маркс и Сэди. Они любили тебя.

— Двое – это, по-твоему, много? – усмехнулся Сэм.

— Зависит от того, насколько хорошими друзьями они тебе были, – заметил Дон Хён. – А Лола? Что сталось с ней?

— Она вышла замуж и переехала в Торонто… – Сэм помолчал, а затем признался: – Я завидую вам с бабушкой. Хотел бы я жить, как вы.

— Брось, – покачал головой Дон Хён. – Мир уже не тот, что прежде, и ты живешь в ином мире, чем жили мы. Зачем тебе то, что было у нас?