Книга Ковчег Иуды, страница 53 – Андреас Грубер

Кёрнер горько усмехнулся. — Хотелось бы.

Бергер подхватила папки и пошла к двери. Кёрнер взял пиджак и пальто и вышел следом. У порога они остановились. Он щёлкнул выключателем, и когда открыл дверь, в кабинет упал слабый неоновый свет коридора.

— Что вы делаете сегодня вечером? Мы могли бы…

Бергер не подняла глаз.

— Мне нужно выспаться. И… меня ждёт дома мой парень.

Кёрнер задержал взгляд на её лице. — Понимаю.

Они вышли и молча пошли по коридорам.

— От одной мысли, что завтра снова ехать в деревню, у меня дыбом встают волосы, — сказала Бергер.

Эта фраза могла бы принадлежать ему. Кёрнер посмотрел на неё растерянно. Издевается? Но лицо у неё было серьёзное.

— Когда вы уехали в Вену, а я осталась одна в Грайне, у меня появилось странное чувство — в животе. Я даже описать его не могу.

Она говорила медленно, будто подбирала слова.

— И только когда мы с жандармом выехали на автобан и встали в привычную пробку на юго-восточной тангенте — когда перед глазами пошли «Пальмерс» и «Макдоналдс», «Милленниум-тауэр» с неоном, автосалон «Фрай», газометры, знакомые светофоры, улицы, магазины, — я вдруг поняла, насколько в Грайне всё чужое. Ненормально другое.

Её голос стал тише.

— Будто я проснулась от тяжёлого сна, вышла из какого-то другого мира и вернулась в светлую реальность.

Она замолчала.

Светлая реальность, подумал Кёрнер.

— Я знаю, звучит безумно, — сказала Бергер.

— Нет, — ответил Кёрнер. — Не безумно.

Ему было так же. Но он промолчал: не хотел её тревожить.

Они вышли на улицу.

— Спокойной ночи, — сказал Кёрнер и направился к машине под фонарём.

Два года назад венский магистрат в последний раз отказал в реставрации старого дома, однако о сносе здания на Рашазыгассе не могло быть и речи: Федеральное ведомство по охране памятников признало его исторической ценностью.

Поговаривали, будто в проходе во двор и в коридорах сохранилась редкая лепнина. Александр Кёрнер прожил в этом доме больше пятнадцати лет, но так ни разу её и не заметил. Значит, ему и дальше предстояло жить в этом венском курьезе — слишком старом, чтобы его снести, и слишком новом, чтобы как следует отреставрировать.

Он поднялся по винтовой лестнице на пятый этаж.

Как всегда, в подъезде пахло кафелем, сырым деревом, коваными перилами и известкой, которая в такие дни, как сегодня, набухала от дождевой сырости и пластами отставала от стен.

Порой к этому примешивалась вонь от неисправного туалета в коридоре — им до сих пор пользовались жильцы, не проведшие канализацию в квартиры. Иногда из-под крыши в лестничную клетку залетал голубь, забивался в угол и там издыхал, после чего его неделями никто не убирал. Летом, даже при распахнутых окнах, в доме стояла чудовищная вонь.

Есть ли здесь вообще ещё дворник? — подумал Кёрнер.

С соседями он почти не общался. А с тех пор как по дому шёпотом пополз слух, будто он служит в уголовной полиции, жильцы и вовсе стали его сторониться, словно он был заразен. Его это вполне устраивало.

Вообще-то он уже давно мог бы перебраться в квартиру в новостройке. Но здесь ему было по-настоящему хорошо, и за последние годы он вложил в своё жилье целое состояние, со вкусом обустроив комнату за комнатой.

Лучшего убежища он бы не нашёл. Вид на парк значил для него не меньше, чем редкостная тишина в доме, где, кроме него, жили лишь пенсионеры, вдовы и немощные старики. Никакой крик, никакой топот на лестнице не выдергивали его из сна, за стеной не гремела стереосистема, во дворе не визжали подростки. Для отдыха это было почти идеальное место.