Книга Ковчег Иуды, страница 232 – Андреас Грубер

Он снова стал жевать пуговицу, собирая во рту слюну. Пусть губы уже растрескались, он не поддастся. Не сделает ни глотка. Он должен оставаться бодрым. Должен сохранить ясность.

Нижняя заслонка захлопнулась. В глазке опять показался тот самый глаз с длинными ресницами. Зрачок с любопытством изучал его.

Он слишком хорошо угадывал вопросы, отражавшиеся в радужке. Всё те же жадные вопросы: почему он уничтожил машину, как выглядел механизм, видел ли он Иудин реликварий и что в нём скрывалось.

Он не знал. Он больше не мог этого вспомнить. Чистое самосохранение. Разум перекрыл доступ к воспоминаниям, вытеснил пережитое.

К тому же он и не хотел вспоминать, через что прошёл за последние дни. Хотел вытеснить это. Забыть всё… будто это случилось с кем-то другим.

В глазах женщины ясно читался вопрос: чего он боится?

Правда заключалась в том, что он боялся всего. Слишком многие были в это втянуты. Почти все, кто сейчас находился вокруг него, знали.

Возможно, грайнская тварь целиком сгорела в разлитой нефти, но были другие — куда крупнее, куда могущественнее.

Твари были здесь. Они жили, существовали повсюду вокруг него. Чуяли его, ползали вверх и вниз в стенах, таились во мраке и ждали того самого мгновения, когда он закроет глаза.

Он вспомнил смятый рисунок репортёрши, распахнутые глаза девочки, железную раму с блоками. На бумаге, которую ему давали, он рисовал похожие картины — торопливые каракули масляными мелками.

Теперь он знал правду… Даже алтарник не понял всего масштаба трагедии. В Грайне была построена не единственная такая машина. Машин было несколько, и все они приводили в этот мир чужеродных существ.

Существа дремали в земле. Отродье Чёрной Козы было повсюду; её Тысяча Детёнышей расползалась по стране, как зараза, и время от времени случались происшествия, которые потом заминали.

На мгновение его глаза закрылись, но уже в следующий миг он снова встрепенулся. Ноги едва не подкосились. Каждой клеткой тела он знал: конец близок.

Долго он не продержится. Он смертельно устал и скоро рухнет. Следующая волна накрыла его: руки затряслись, на лбу выступил холодный пот.

Но он знал: если сядет, всё будет кончено. Его заставят замолчать, и правда будет похоронена окончательно.

Пока его держали в этой камере, как животное, его дочь, возможно, уже жила у родственников в Грайне. Сегодня ей исполнилось четырнадцать. Теперь, наверное, было уже шесть утра.

Через несколько часов ей наденут на запястья кожаные ремни и привяжут к железной раме. Через несколько часов ей введут двенадцать миллиграммов валиума — от боли.

Не деревенский врач: тот мёртв. Кто-нибудь другой. Она была ещё так юна — всего четырнадцать, тело такое хрупкое. Она ведь ещё ребёнок. Слишком маленькая, чтобы вынести видения тварей и не лишиться рассудка.

Зачем они с ней так?

Он закричал, забился, заорал так, будто из него вырывали душу. Кулаки колотили в дверь, пока марлевые бинты на перевязанной руке не пропитались кровью и не оставили на поверхности липкие следы.

Он знал: иногда зло побеждает.

Шатаясь от изнеможения, он метнулся через комнату, рухнул на четвереньки и забился в угол. И вдруг что-то изменилось: эта поза была такой непривычной.

В один короткий миг ясности он ещё успел подумать, что, прежде чем заснуть здесь, в углу, должен острым краем свинцовой пули нанести себе последнюю рану — вскрыть вены вдоль запястья.