Книга Ковчег Иуды, страница 230 – Андреас Грубер

— События в Грайне засекретят так же, как и Кремс, верно? Правду скроют. Её ни в коем случае нельзя выпустить наружу. Так?

Кёрнер уставился на врачей. И вдруг понял, что именно сказал. Это было единственное правдоподобное объяснение. Только так всё и могло быть: Кремс, 1996-й; Гмунден, 1999-й. Там тоже находили четырнадцатилетних с разорванным позвоночником — почти как в этом году в Грайне.

Уже тогда Филипп вёл расследование, Базедов делал снимки. Наверняка и в тех местах были железные конструкции с лебёдками и кожаными ремнями — где-нибудь, спрятанные в домах. Наверняка и там под землёй стояли машины.

Конечно, и там жили люди с нарушениями осанки, больным позвоночником и хроническими головными болями. И, без сомнения, там тоже носили пластыри на спине.

Кёрнер вспомнил слова Вайсмана о репортёрше из «Рундшау», которая в психиатрической больнице перерезала себе вены. Мы немного помогли — у нас тоже есть связи.

Конечно, у них были связи. Обширные, прочные связи. Сеть лжи тянулась куда дальше, чем Кёрнер когда-либо мог вообразить. От этой мысли всё вокруг пошло кругом. Только теперь он понял, какую бездну вскрыл.

— У тех жертв тоже был рак костного мозга, верно?

Оба врача переглянулись. Кёрнер заметил это: на миг их зрачки изменились, стали кошачьими. При виде этого кровь застыла у него в жилах.

Врачи стояли слишком близко к стене. Наверняка и здесь оно тоже было — прямо за ними, спрятанное в розетках, за скамьями, обоями, картинами, зеркалами. Не только в Грайне. Оно жило ещё во множестве других мест…

Было пять часов утра. Уже третью ночь Кёрнер босиком мерил шагами камеру без окон. Пластиковый пол холодил ступни; холодом тянуло и от белых ПВХ-плиток, которыми помещение было облицовано до самого потолка.

По диагонали камера едва достигала трёх метров — большего пространства ему не оставили. И вот уже несколько дней всё повторялось: четыре шага вперёд, поворот вокруг рисунков масляными мелками, лежавших на полу, и четыре шага назад.

Посреди комнаты стояла бутылка с соком, рядом — поднос с мясным бульоном и картофельным пюре. Бульон давно остыл и засох.

Запах еды уже давно смешался с тяжёлым духом судна, стоявшего в углу рядом с туалетной бумагой и мочеприёмником, наполовину полным мочи. Даже вентиляционная решётка, врезанная в потолок, ничего не меняла. Да эти идиоты наверняка прикрутили к стене обычный муляж: в камере становилось всё затхлее.

Зачем всё это? Он знал. Им ведь надо где-то прятать свои камеры.

На нём уже несколько дней была одна и та же казённая больничная одежда: хлопчатобумажные штаны и пропотевшая рубашка. Рубашка больше не застёгивалась — пуговицы он оторвал, чтобы жевать их.

Ему нужна была слюна, чтобы не заснуть: он скорее откусит себе язык, чем выпьет сок из пластиковой бутылки. Сначала они слишком уж явно накапали в воду пятьдесят, а скорее даже девяносто капель жидкого валиума, чтобы его сморило. Резкий спиртовой запах он уловил сразу.

Даже в соке, который вчера поставили ему в камеру, он распознал горький, мерзкий привкус. До чего же они изощрённы! Но он был умнее.

Язык прилипал к нёбу. Он жевал рубашечную пуговицу, сглатывал и, переставляя ноги, брёл дальше.

На ходу он вслушивался в каждый звук за стенами. Смех. Шёпот. Психиатрическая клиника, должно быть, была многоэтажной, а его камера находилась ровно посередине.