Книга Ковчег Иуды, страница 160 – Андреас Грубер

Как бы не так. Он раскроет это дело. А если кто-нибудь хоть волос тронет на голове его дочери, они ещё узнают, с кем связались.

Он опустил голову и уткнулся в колени Сабриски. Она нежно провела рукой по его волосам. Он почувствовал, как напряжение отпускает. На мгновение ему стало спокойно, почти безопасно, и он смог забыть больной мир этого места.

— Я думал, тебе нравится Филипп… — пробормотал Кёрнер.

Он почувствовал, как её живот дрогнул от тихого смешка.

— Нет, серьёзно. Я думал, он в твоём вкусе и у вас с ним что-то есть.

— В принципе, Фил как раз в моём вкусе. Высокий, широкоплечий, мужественный, грубоватый — и при этом весёлый парень, с которым можно творить всякую ерунду, но…

Она втянула воздух.

— Он гей. Вообще-то жаль.

— Что? — Кёрнер резко сел.

— Только не говори, что ты не знал.

Сабриски рассмеялась, потом взяла себя в руки и понизила голос:

— Филиппа уже не раз видели коллеги из отдела нравов в разных садомазо-клубах. И он был там не для того, чтобы собирать улики.

— Обалдеть. Филипп — гомик.

Он снова опустил голову ей на колени.

— Сибилле, его бывшая, мне этого никогда не рассказывала.

— Может, она и сама не знает. Фил не со всеми об этом говорит. Ты ведь наверняка знаешь, что детство у него было не сахар…

Она рассказала ему классическую семейную драму из венского Гросфельдзидлунга: как отец до десяти лет лупил Фила ремнём — и ещё многое другое. У Кёрнера всё время слипались глаза, и он уже не мог отличить, что именно рассказывает Сабриски, что он слышал от самого Рольфа Филиппа, а что просто дорисовывает его подсознание.

В какой-то момент он открыл глаза. Голос Сабриски стих. Его голова всё ещё лежала у неё на коленях. Она уснула?

Он медленно поднялся, стараясь не заставить реечное дно кровати скрипнуть. Будить её не хотелось. Но, оказавшись посреди комнаты и обернувшись, он понял: старался зря.

Сабриски сидела на кровати прямо, по-турецки, сложив руки на коленях.

У Кёрнера перехватило дыхание. Позади него, на умывальнике, в ряд стояли десятки свечей. Пахло воском. Фитили потрескивали, языки пламени тянулись строго вверх, к потолку.

— Яна? — прошептал он.

Собственный голос прозвучал странно, чуждо.

Она сидела молча. Он обошёл её, но стены с каждым его шагом всё дальше раздвигались, словно комната двигалась вместе с ним. Вдруг окно оказалось странно высоким, с крестообразной рамой посередине, как в старом доме двадцатых годов.

Он повернул голову и увидел в зеркале затылок Сабриски. Ничего необычного.

Кёрнер затаил дыхание. Где-то далеко послышалось плесканье — сначала тихое, потом всё громче. В свете свечей он подошёл к стене и приложил ухо к обоям. Вода текла не за стенами комнаты, а внутри стены.

Когда он открыл дверь, его босые ноги оказались в воде. Ледяной поток омывал пальцы и края брючин. Посреди коридора вода капала с потолка, сочилась из стен, собиралась на полу и низвергалась вниз по лестнице.

Он пошёл следом за водой.

Скользкие деревянные ступени вели на нижний этаж, затопленный на метр. Но, как это часто бывает во снах, всё вокруг выглядело иначе, чем наяву. От зала с барной стойкой, комнаты для завтраков и общинного зала не осталось и следа. Первый этаж превратился в один огромный зал с высоким окном до самого потолка.