Книга Вино с нотками смерти, страница 62 – Виктория Балашова

Опять встрял Каперс-Чуховской:

— Нынче спиритическое общество в моде. Никто нас не заставляет следовать идеям этой странной женщины. Просто сходим, познакомим Германа Игнатьевича с людьми. Ему теперь надо чину соответствовать и заводить знакомства. Пожалуй, — он посмотрел в сторону Ольги Михайловны, — смогу провести и троих.

В итоге, порешили ехать. Доев десерт и выпив на посошок домашнего черносмородинного ликеру, гости поехали по домам — отдохнуть и переодеться к вечернему выходу.

* * *

Старинный особняк в центре Москвы освещался только двумя фонарями у входа. Внимательный наблюдатель, конечно, заметил бы за плотными портьерами, закрывавшими окна, свет, но простой прохожий шел себе мимо, думая, что в этом месте сегодня уж точно ничего не происходит. Если бы наш внимательный наблюдатель так и остался бы стоять, глядя на вход в особняк, то увидел бы, как редкие экипажи все-таки останавливаются возле оного, и в здание входят хорошо одетые господа. А некоторых из них даже держат под руку дамы. Явно, не гранд-бал, но некое мероприятие точно планировалось.

Герман Игнатьевич заехал за Ольгой Михайловной, и вместе они вышли возле особняка в предвкушении занятного зрелища. Каперс-Чуховской загодя отправил записку устроителю сего действа с просьбой не серчать и пустить от его имени еще троих: знаменитого с некоторых пор, новотитулованного Германа, не менее известного банкира Бобрыкина и известную в более узких кругах Давыдову-Конради, невесту Радецкого и редактора журнала «Освобожденная Галатея», феминистской направленности. Организатора спиритического сеанса феминистки не смущали, а даже вызывали некоторое умиление и сочувствие.

Сначала всех гостей провожали в небольшой зал, где подавали шампанское и крохотные тарталетки с икрой и маслиной. Приехавший чуть позднее Каперс-Чуховской морщился и от тарталеток отказывался («После вашего обеда, Герман Игнатьевич, икра эта в горло не лезет»). Затем гости переместились в другое помещение. Там заранее расставили кресла, в которых искушенный Бобрыкин узнал восточные мотивы фабрики Мельцера, столь ценимые нынче в Петербурге. На импровизированной сцене стоял по обыкновению рояль и столик в таком же восточном стиле. «Выступать будут», — справедливо подумала Ольга Михайловна и вытащила из сумочки блокнот и карандаш.

Действительно, вскоре перед публикой появился граф Леопольд Вольдемарович Берг. На вид графу было лет под пятьдесят. На его лбу виднелись заметные залысины, глаза обрамляла сеточка тонких морщин, но он был поджар и стремителен во всем: походка, быстрый взгляд, жесты выдавали в нем человека решительного и даже отчаянного. Берг поприветствовал гостей и перешел к делу:

— Как председатель московского спиритического общества, я взял на себя труд организовать сегодняшнее мероприятие. Перед началом сеанса, на который, простите господа, но приглашены не все — нет возможности на подобные экзерсисы собирать много народу, у нас выступит, господа, сам Лев Николаевич Толстой!!!

Сначала в зале наступила тишина, а потом раздался шквал аплодисментов. Ольга Михайловна быстро начала что-то строчить в блокнотик. На сцену в это время вышел сухопарый дедушка с окладистой, длинной бородой. На ногах — простые, крестьянские штаны и лапти, сверху — подпоясанная шнурком рубаха. Заложив большие пальцы за шнурок, Лев Николаевич некоторое время походил взад-вперед, но затем остановился и неожиданно заговорил громким, учительским голосом: