Книга Общество самоубийц, страница 127 – Рэйчел Хэн

Но розовый пластиковый нож уже погружался в ближайший угол торта, вылепленный из чистого сливочного крема, а уверенные руки матери сжимали ее маленькие потные ручки. Все хлопали в ладоши, и аплодисменты звучали, словно треск хлопушек. У Лии болели от них уши.

Она попыталась отдернуть нож, но было уже поздно. Светлый слой крема был прорезан, и Лия видела скрытый под ним темный шоколадный корж. Он не приехал. И теперь слишком поздно.

Внутри нее что-то вскипело, и Лия надавила на нож сильнее, не сдерживаясь. Он неровно прорезал толстый слой коржа — на стол посыпались крошки, — а потом наконец стукнулся о твердую поверхность поддона.

Аплодисменты стали громче. Мать Лии выпустила ее руки и выпрямилась.

— Спасибо всем, — сказала она удовлетворенно. Вечеринка явно прошла успешно.

Но гости смотрели не на нее. Они смотрели на Лию, которая сидела на высоком стуле и все еще крепко сжимала обеими руками рукоятку пластикового ножа. И этим ножом она полоснула торт еще раз, параллельно первому разрезу, а потом еще раз, теперь уже целясь куда попало, круша очередной слой этого великолепия. Она так глубоко погрузила пластиковый нож во внутренности торта, что перепачкала пальцы кремом.

Аплодисменты постепенно утихли. Лия замерла и подняла голову, поймав глазами взгляд матери.

По лицу матери пробежала тень какой-то незнакомой эмоции, которую Лия не могла ни опознать, ни назвать.

— Лия, ну что же ты наделала, глупышка, — нарочито весело пропела мать и широко улыбнулась. Изъяв нож из перепачканных кремом рук Лии, она подняла его двумя пальцами. — Вот в чем проблема с нашей Лией, — она повернулась к гостям, стараясь обыграть ситуацию, — у нее вечно переизбыток энтузиазма.

Все начали хохотать, поначалу как-то неловко и неестественно, будто включилась запись смеха в комедийной передаче, но постепенно расслабились и засмеялись с удовольствием.

Лия сидела молча, глядя на темные раны в светлой поверхности торта. Ей хотелось засунуть туда руки, набрать полные пригоршни этого ядовитого мягкого жирного коржа и запихать в рот. Выяснить, каков он на вкус, взять хотя бы одну крошечку.

Лия огляделась. Никто больше на нее не смотрел, гости будто сознательно отводили глаза. Они передавали друг другу пальто и шляпы, обменивались прощальными поцелуями.

Лия повернула правую руку ладонью вверх. Она чувствовала, что между пальцами у нее маслянистый липкий крем, видела, что ладонь усыпана крошками.

Мать принимала подарки и прощалась с гостями. На Лию она не смотрела. Сэмюэл уже начал прибираться — поднимал с пола ленточки и использованные салфетки. А отец… ну, его вообще не было.

Поэтому Лия украдкой поднесла руку ко рту и лизнула ладонь. Она думала, что торт окажется горьким на вкус, как и все остальное, что она пробовала, — едко-жгучий отцовский черный крем для обуви, слегка терпкая сера из ушей. Горечь — это когда что-то пошло не так, даже в детстве Лия понимала это. И она хотела съесть что-то горькое в тот самый день, когда отец обещал приехать и не приехал.

Но вкус торта не похож был ни на что из того, что Лии доводилось раньше пробовать. Он немножко напоминал овощное пюре, которое мать ей иногда давала, — как будто фея из сказки взяла маленькую бледную крупинку этого пюре и превратила ее во что-то большое, яркое и ослепительно прекрасное. Лия поводила языком по нёбу. Да, точно, торт ни капельки не похож на крем для обуви.