Книга Великое расширение, страница 74 – Рэйчел Хэн

Камера напротив была такой же темной, но пустой. Задержанных посадили подальше друг от друга, чтобы между занятыми камерами оставалась одна пустая. Однако из коридора доносились голоса.

— Энь Соонь? – прошептала она.

Он, конечно же, не ответил. Если закричать, то ее услышат, но что тогда? Она пожалуется, что ей страшно в темной тесной камере? Что она кожей чувствует пустоту вокруг? Или что ее не оставляют мысли о матери – последнее письмо от нее Сыок Мэй получила перед войной, – одинокой и покинутой, находящейся в тюрьме где-то на Материке.

Нет. Однокурсникам этого говорить нельзя. Они знают, что Сыок Мэй – заводила, она всегда в первых рядах, протестует без устали, никогда не сдается. Эта Сыок Мэй приковывает себя к решеткам и отказывается уходить. Но что сложного в том, чтобы приковаться к воротам, зная, что ключ рядом, у приятеля?

Сыок Мэй зажмурилась. Чтобы отвлечься, решила сыграть в игру, в которую в детстве играла с Боонем, когда безлунными ночами они встречались на берегу. Они сидели на песке, ноги им лизали теплые волны, и, закрыв глаза, они чувствовали, как вокруг смыкается, окутывает их коконом темнота.

А Боонь всегда говорил, что темнота ощутима, как ветер в волосах и соль на языке. Так и было. Чем дольше она сидела там, на берегу, тем отчетливее это ощущала. Темнота щекотала локоть, наваливалась нежной бархатной тяжестью на спину. Темнота была доброй – до определенного момента. Если долго не открывать глаза, она опутывала, становилась бездонной. Постепенно темнота поглощала мир, предмет за предметом – деревья, птиц, поскрипывающие домики. Игра заключалась в том, чтобы как можно дольше просидеть с закрытыми глазами, даже когда сладостный ужас подбирался все ближе. Довольно часто через несколько минут один из них хватал за руку другого, и они так и сидели дальше, рука в руке.

“Чувствуешь?” – “Да, чувствую. Жарко сегодня, да? Темнота теплая”. – “Жаркая”. – “Мы плывем”. – “Взлетели над землей”. – “И земли больше нет”. – “Мы в воздухе”. – “Держишь меня за руку?” – “Вот, держу”. – “Какого темнота цвета?” – “Красная. По-моему, темнота красная”. – “А мне кажется, больше фиолетовая”. – “Мы остались одни, да? Все вокруг исчезли?” – “Да, мы одни”. – “И что будем делать?” – “Да что угодно”. – “А куда пойдем?” – “Куда захотим”.

Сейчас, зажмурившись, лежа на тюремной койке, Сыок Мэй пыталась представить, будто мир исчез. Но свет в коридоре был слишком яркий.

А Боонь – если бы он был рядом…

Как только ее выпустят, она сразу же поговорит с ним. Возможно, он ждет ее на улице, выискивает ее тревожным взглядом. Она извинится за то, что так резко говорила с ним. А он ответит, что тоже просит прощения, что неудачно выбрал момент, и заверит ее в своей преданности их делу. Он никогда больше не заставит ее выбирать между борьбой и им самим. Это их общее будущее, их общая битва, и бороться они будут вместе. Они обнимутся и поедут на автобусе домой как обычно, болтая всю дорогу. А потом – кто знает. Не в любви дело, они всегда друг дружку любили. Но смогут ли они избавиться от привычных отношений и сделать их такими, какими хочет А Боонь? Она не знает. Но она попытается. От этой мысли Сыок Мэй успокоилась и, несмотря на яркий свет в коридоре, задремала.

В тюрьме их продержали двое суток. На третьи студентов в уже знакомых фургонах повезли в суд, где им официально назначили штраф за отказ разойтись и препятствование полиции в исполнении установленных законом обязанностей. Состоятельный бизнесмен из Китайской торговой палаты, филантроп, помогавший основать их училище, оплатил штрафы. Студентов освободили.