Книга В полночь упадет звезда, страница 116 – Елизавета Дворецкая

За эти пару месяцев Горыня неплохо узнала Рагнара. Чувствуя себя лучше, он охотно сопровождал Брюнхильд на прогулках верхом или пешком, ездил с нею на лов стрелять зайцев. Но лихорадка в него вцепилась очень стойкая и упрямая. Княгиня Бранеслава была мудрой женщиной, знала и травы, и «сильные слова»; ее заботами удавалось отогнать хворь на довольно долгое время. И все же та возвращалась. Зная, что ей, человеку чужому, пока полного доверия нет, Горыня не предлагала своей помощи, но однажды рассказала Брюнхильд, что знает имена семидесяти семи лихорадок.

— Я-то не ведунья, а вот если бы сама княгиня взялась, – с некоторым сомнением решилась посоветовать она. – Может, и попалась бы та, что княжича мучит.

Никто не удивился Горыниной мудрости, ни сама Брюнхильд, ни ее мачеха – волотам и положено земную мудрость хранить. Она уже готова была рассказать, что заговор передала ей прабабка-волотка, у которой девять голов, но сказки не понадобились. Повторяя за Горыней, Бранеслава перечислила по именам все полчище зловредных жен, распоясых и зверообразных, при этом обметая сына веничком из можжевеловых ветвей, а веничек потом бросила в печь.

Но средство не помогло – лучше Рагнару не стало. Целые дни он проводил в постели, и трижды в день ему приходилось менять мокрую от пота сорочку. Постоянный сухой кашель еще больше ослаблял его.

— Видно, хворь эту сильный какой-то злыдень навел, – сказала Бранеслава на другой день, убедившись, что среди названных семидесяти семи лихорадок не оказалось нужной. – Так вцепилась, что никак ее не выгнать.

— Но кто же сильнее, чем князь киевский! – удивилась Брюнхильд.

— Разве что другой какой князь… – покашливая, заметил Рагнар.

Спокойствие, с каким он переносил свою хворь и тревоги семьи о будущем киевского стола, подразумевавшие его скорую смерть, внушали Горыне уважение. Рагнар держался так, будто неотвязная болезнь причиняла ему лишь легкую досаду, а возможная смерть касалась кого-то другого, кого ему было вовсе не жаль. Пожалуй, князь из него вышел бы недурной, думала с огорчением Горыня: он был неглуп, а его власть над собой обличала твердый нрав и смелость. Знала бы она, где сидит та злыдня, сама бы на остров Буян за нею поехала!

— В том-то и дело, что другой князь. Только – какой? – Венцеслава многозначительно расширила глаза. – Уж не тот ли волот, – она покосилась на Брюнхильд, – что к тебе осенью присватывался?

— Не-ет! – поняв ее, Брюнхильд возмущенно затрясла головой. – Амунд не мог! Он три лета за морем провел – и захотел бы, не до того ему было, чтобы на людей порчу насылать. Но только он не захотел бы. Ворожбой только слабые воюют. А он сильнее всех на свете! Да и Рагнар хворает давно.

— Как раз три года! – возразила Венцеслава. – А ты с тем волотом три года назад впервые и свиделась. С Гримом он в поход ушел – не вернулся Грим, – при этих словах она резко понизила голос, не желая еще раз огорчать мать, – а Рагнар в ту зиму и захворал.

— У отца много врагов! Мало ли кто ему зла желает?

— В нашей земле таких уж и нет почти, – Бранеслава задумалась. – Из моей родни, Киевичей, и не осталось почитай никого. Из Щековичей разве что Семигость в Троеславле. Да мы с ним мирно живем… Сын его с Гримом на сарацин ходил…

— И живым воротился! – подхватила Брюнхильд, желая увести неприятные подозрения подальше от Амунда. – Может, это они нам пакостят!