Книга Хазарский меч, страница 172 – Елизавета Дворецкая

— Видишь на ней этот черный платок? – ответил Улав. – Такой повязывают покойницам, когда кладут на краду.

— Косой тебя возьми… – ошарашенно пробормотал Гостимил.

В это время сани наконец приблизились.

— Вот, конунг! – сказал Кожан. – Мы встретили эту старую женщину, она сказала, что направляется к тебе. Она говорит, что из Ратиславля. При ней вот эти два человека.

Старуха тем временем сделала знак двоим отрокам, что сопровождали ее – один ехал в санях, держа вожжи, другой шел рядом, – и они под руки выволокли ее из саней.

— Кто из вас Улав? – Старуха задрала голову, щуря покрасневшие глаза и вглядываясь в лица сидящих верхом русов. Отроки поддерживали ее под локти, Белка перехватил вожжи. – Улав, воевода из Сыроноса?

— Это я, мати, – со сдержанной вежливостью отозвался Улав конунг. – Смело обращайся ко мне, я готов тебя выслушать. Откуда ты и что привело тебя… в такое время?

Лес между двумя готовыми к сражению дружинами был не лучшим местом для поездок, тем более для таких старых женщин, но Улав сразу заподозрил, что война и толкнула белую путницу в дорогу.

— Я – Богорадова вдова, Борославова мать, – немного дрожащим от старости, но твердым голосом ответила старуха. Было видно, что хоть она и немощна, разум ее ясен. – Смелости не занимать мне стать – на санях сижу, в Темный Свет гляжу.

— Здесь никто не причинит тебе вреда… если ты сама не со злом к нам, – ответил Улав.

Никому не показалось странным, что могучий воин во главе целого войска допускает опасность со стороны чуть живой старухи – такие иной раз привозят проклятья, способные погубить и войско.

— Борослав – это ведь князь угренский? – спросил Свенельд. – Тот, что погиб?

— Он самый, – ответил ему Гостимил. – Вроде я узнаю ее… Это она, Семьяна. Ой, мати! – Он вдруг переменился в лице от жуткой мысли. – Почему ты… в смертной сряде? Что у вас слу… Твои дети… Ваши живы?

— А ты кто? – Старуха перевела на него слабые глаза.

— Гостимил я, Ведомилов сын! Приезжал с отцом в гощение к вам осенесь^[58], неужели не помнишь?

— Вроде… помню. Но не к тебе я послом, а вот к нему, – старуха показала на Улава.

— Кто тебя послал? – спросил тот, желая скорее добраться до сути дела. – Мы слышали, что твой… что князь Борослав погиб… ведь это правда?

«Смертная сряда», надетая на старухе, могла означать и смерть близкого родича, а не только ее собственную готовность отправиться к Морене.

— Накатила туча темная на мою да ясну звездушку, – напевно заговорила Семьяна, повторяя погребальные причитания; такая, как она, опытная устроительница погребений, уже могла говорить о таких делах только языком того света. – На сыночка моего роженого, на Борослава свет Богорадовича. Резвы ноженьки подломилися, белы рученьки опустилися, ясны оченьки помутилися… Он оставил молоду жену да бажаных^[59] малых детушек…

Слушая ее, Улав глянул на сыновей Альмунда, и на лице его отражалось непривычное смятение. Те невольно ежились: они шли на смертный бой, и вот сама Морена выехала им навстречу из заснеженного леса, по белой ледовой дороге. Семьяна причитала по своему сыну, которого их них знали только Улав и Гостимил, но жутко было всем. В голосе старухи, опытной в исполнении плачей, слышались резкие крики Мариных птиц, смертная тень лежала в складках погребального платка, в многочисленных морщинах бледного лица.