Книга Хазарский меч, страница 166 – Елизавета Дворецкая

— Полудиких? – Улав конунг наклонился к нему. – Кого ты именуешь полудикими? Меня? Себя?

— Для греков и хазар мы все – дикари, что поклоняются деревянным богам вместо истинных.

— И что же – бог хазар уже и твой бог? – Улав коснулся серебряного «молота Тора» у себя на шее.

— Пока еще нет, – медленно выговорил Хастен, и его лицо застыло, не давая угадать, жалеет ли он об этом. – Благословение того бога не так легко заслужить. Для этого мало зарезать барана или коня. Он хочет от людей иного. Но зато тем, кого он принимает, он дает невиданную мощь. Враги хазар никогда и ни за какие сокровища не обретут этой мощи. У тебя есть возможность сделаться их другом.

— Ты позабыл… или не знал, – помедлив, ответил Улав конунг, – что я, хоть и ношу звание конунга благодаря моему происхождению, не владею землей смолян. Ею правит Ведомил.

Хастен помолчал – этого он, должно быть, и правда не знал, будучи никак не связан с землей смолян.

— Это еще один довод в пользу того, о чем я сказал, – ответил он чуть погодя. – Мы можем заключить тайный союз… Ну а чуть позже… когда хакан разделается со своими явными врагами… Ты будешь владеть землей смолян. Для друзей хакана открыты такие возможности, о каких его враги не смеют и мечтать.

Улав конунг хмыкнул – не то от изумления перед этакой широтой и глубиной замыслов, не то от возмущения.

— Ты предлагаешь мне предать того, кого я на оружии клялся оберегать.

— Тебе судить, стоит ли он того, чтобы его оберегало твое оружие.

— Ну уж не тебе! – Улав конунг нахмурился. – Вот что… Уведите его, – велел он хирдманам, ничего не ответив самому Хастену.

Тот молча позволил снова связать ему руки и ушел. Видимо, быстрого ответа он и не ожидал, но сумел дать Улаву причины думать, как распорядиться не только пленником, но и самим собой.

Кожан ждал, что Улав заговорит, когда Хастена уведут, но отец молчал. Не смея спрашивать, Кожан не мог подавить волнения: было видно, что Улав весьма озадачен. С детства Кожан знал, что между его родителями и князем Ведомилом сохраняется тайная, но упорная неприязнь и взаимное недоверие; каждый из них – и Улав, и Ведомил – охотно обошелся бы без другого, но не мог: за Ведомилом было древнее право, а за Улавом – вооруженная сила, в любой день готовая к действию. Но… предать его? Воспользоваться хазарской помощью, чтобы захватить власть – и попасть в зависимость, платить дань? Повредить своей чести предательством, чтобы тут же впасть в новое бесчестье – подчинение? Да и много ли будет стоить такая власть? Кожан волновался, не зная, как оценит это отец. Самому ему было даже противно думать о таких делах; он и верил, что его отец не отдаст своей чести ни за какие сокровища, и опасался, что в этом есть нечто, ему недоступное.

И что если Хастен сказал правду насчет замыслов Олега киевского? Тот ведь отнял у хакана дань радимичей, а от них до смолян не так уж далеко.

— Но Олав из Хольмгарда уж верно ничего против нас не замышляет, – только и решился сказать Кожан, глядя, как отец расхаживает по обчине между длинными столами. – Он ведь наш родич. А раз Олег с ним породнился, то теперь он тоже наш родич! – осенило его. – Они же не для того породнились, чтобы вредить своим общим родичам – нам!

— Это разумно, но ведь этого родства на деле уже нет, – задумчиво ответил отец. – Сын Олега погиб, тот, что был зятем Олава. И даже общего внука у них не появилось.