Книга Ворон Хольмгарда, страница 221 – Елизавета Дворецкая

Арнэйд ничего не ответила и вышла: она понимала, что не понимает какой-то важной части смысла его слов, но ей хотелось побыстрее уйти – само присутствие Эйрика так потрясало ее, что хотелось от него отдохнуть. Но оказалось, что просто удалиться для этого недостаточно. За вечер и утро Эйрик почти вытеснил из ее мыслей Тойсара, за которым она больше месяца прожила замужем. Он ничего, строго говоря, с ней не сделал, но от самой его близости каждая жилка в ней горела и трепетала, как не горела от довольно сдержанных ласк мужа. Может, дело в том, что Эйрик говорит ее родным языком, да еще и точно с тем же выговором, что у Снефрид. Может, потому, что он старше ее лет на пять, а не на двадцать пять. И будто вышел из того самого предания, с которым она выросла. Скрывшись в кудо и переодеваясь из мерянского платья в варяжское, Арнэйд так ясно и полно ощущала присутствие Эйрика, будто он стоял за спиной, обхватив ее руками.

В середине того же дня Арки-Вареж покинул Свенельд со своей дружиной. Зная местность, он собирался объехать округу, убедиться, что не осталось желающих сопротивляться, и взять клятвы покорности с уцелевших кугыжей. Перед этим он хотел попрощаться с Арнэйд, но не мог найти ее, пока люди Эйрика не указали ему дорогу. В сопровождении Талвий и здоровяка Бранда, стоявшего у нее за спиной как олицетворенная «воля конунга», Арнэйд была на берегу, где горели костры, кипятилась в больших котлах вода и сразу во множестве деревянных чанов, собранных со всего Арки-Варежа, упаривали солод: залив его кипятком, в чаны опускали раскаленные в кострах камни.

Эту часть берега битва не затронула, здесь было чисто, но Арнэйд знала, что подальше, с другой стороны от ворот, сейчас собирают трупы и выкладывают вдоль опушки погребальные костры. Эйрик велел как можно быстрее избавиться от тел – на жаре те быстро начали источать зловоние. Он пообещал полную безопасность окрестным жителям на время погребальных обрядов, и те, совместно с женщинами Арки-Варежа, принялись хоронить своих. Тела сжигали, положив на общий костер сразу всех родичей, чтобы потом собрать прах и зарыть на своих родовых кладбищах, завернув в одежду покойного и обмотав его поясом. Уже тянуло дымом, и Арнэйд с тоской ожидала появления другого запаха… От костров доносились вопли – искусные мерянские плакальщицы исполняли причитания, открывающие душам дорогу на тот свет… От этих воплей передергивало – будто страшные птицы вьются над твоей головой и уже нацеливают когти.

Солод и хмель для пива собрали со всего города, выгребли последние горсточки из закромов, но уже близка была жатва, и Арнэйд надеялась, что скоро запасы зерна и солода удастся пополнить. Ей самой пришлось искать эти запасы по погребам, и, хотя с нею были люди Эйрика, женщины сверлили злыми глазами именно ее, и она с трудом сохраняла самообладание. Она была почти такой же пленницей, как они, лишь с несколько более лучшими надеждами, но они смотрели на нее как на врага, не лучше самого Эйрика. Даже хуже – в их глазах она была предательницей, причем изначально. «Ты для того и навязалась Тойсару в жены, чтобы погубить нас, да?» – прошипела Конышева невестка, Айгалча.

Арнэйд промолчала. В чем ее винят – как будто это она раскрыла перед варягами ворота Арки-Варежа! Как всякий, кто оказывается между двух враждующих сторон, она была беспомощна перед Эйриком и ненавидима мерянами. Чем она это заслужила? Разве она пошла на это ради корысти, злобы, тщеславия? Разве она хотела быть здесь? Она хотела только мира и ради этого принудила саму себя к тому, к чему совсем не лежало сердце. «Ты навязалась Тойсару в жены!». И до битвы, и после она очень мало была властна распоряжаться собой.