Книга Невеста Сфинкса, страница 138 – Наталия Орбенина

— Да ничего особенного! – удивилась Зоя. – Пришли да попили чаю. Вскорости Егор уехал. Я не спала долго, все переживала, что неизвестно, когда его увижу. Но проснулась рано, потому что Петеньке захотелось гулять спозаранок, до завтрака. Гуляли, а потом все и началось.

— Погодите, Петр Викентьевич вечером, накануне, в мокром сел чай пить?

— Помилуйте, господин следователь, за кого вы меня принимаете? – всплеснула руками молодая женщина. – Да как же можно за стол в мокром! Я же толкую вам, что сорочки были совершенно одинаковые, и что Петя расстроился из-за пустяка. Ему хотелось именно в моем подарке щеголять. Я поднялась в комнату брата, взяла там его сорочку, а Петину приказала горничной стирать, утюгом горячим гладить и сушить.

— Почему же вы просто не дали мужу другую сухую сорочку, любую другую? А наутро он тоже в ней гулять пошел?

— Ах, Боже мой, да я же говорю, что Петя был расстроен именно из-за этой сорочки… И я хотела, чтобы был он… Да, поутру тоже в ней…

Тут она осеклась на полуслове:

— Сорочка? Дело в ней? Что в ней такого?

Сердюков выразительно посмотрел на Северова. Все невольно обернулись туда же. Доктор сидел с остановившимся взглядом и раскачивался из стороны в сторону.

Окрыленный беседой с молодыми людьми, Сердюков решительно направился к Серафиме Львовне. Она так и не появилась. Осталась у себя, прислав, по обыкновению, горничную сказать, что барыня недомогает и посему к обществу присоединиться не в состоянии. Следователь решительно постучал, на сей раз он не намеревался потакать капризам, болезням, обморокам и женским штучкам. Ему открыла тотчас же, без проволочек, сама хозяйка. По ее лицу можно было догадаться, что она ждала его визита и вовсе не так больна, чтобы не выходить из своей комнаты. Следователь невольно подивился, что ничто не помеха красоте этой женщины, ни возраст, ни горе. Даже строгий траур, как нарочно, был ей к лицу и только подчеркивал удивительно нежную белизну кожи и выразительность глаз.

— Вы позволите, сударыня, войти и вас все же побеспокоить? – Сердюков слегка склонил голову, чтобы придать своему вопросу видимость учтивости.

Соболева усмехнулась:

— Разве вам что-либо помешало бы, если бы я отказалась вас принять?

— Я рад, что мы оба понимаем вещи правильно. Вы справедливо рассудили, что для поиска истины нет преград, впрочем, я, кажется, это уже говорил. И эта истина иногда, к сожалению, – он сделал выразительную паузу, – к большому сожалению, не очень приятна, и не хочется о ней говорить вслух. Ну кому, скажите на милость, можно пересказать жизнь прекрасной молодой женщины с человеком намного старше ее, недобрым, эгоистичным, который не видит в ней самостоятельную личность, а полагает, что она рождена только для того, чтобы украсить его жизнь? Кому расскажешь, если даже думать об этом тошно! Или того хуже, только через двадцать или более лет жизни и понимаешь, что жизнь прошла где-то рядом, мимо. Мимо пролетела истинная страсть, подлинные чувства, настоящее счастье взаимного понимания и любви!

От произнесенных слов Серафима Львовна вздрогнула всем телом, словно ее пронизало током. Сердюков же, видя, что слова его не оставили слушательницу безучастной, продолжал:

— И вдруг посередь эдакой рутины, когда уже все померкло и заволоклось пылью обыденности, сверкнуло счастье, как бриллиант, случайно найденный на сельской дороге, оброненный проезжим кутилой. Забрезжило это самое счастье, повеяло любовью, весной! И вот она уже обрушивается всей своей силой, как гигантская волна. И нет от нее спасенья, и нет укрытия! Казалось, чего ждать? Хватай обеими руками свое счастье! Ан нет! Тут тебе и муж постылый, и взрослый сын к тому же.