Книга Невеста Сфинкса, страница 114 – Наталия Орбенина

При этих словах Егор Федорович резко оборотился, словно ища за спиной свое ружье. Когтищев побелел, но не от страха. Он враз превратился в зверя, у которого вырывают добычу из окровавленной пасти.

— Милостивый государь, я не лгу вам! И у вас нет ровным счетом никаких оснований, чтобы не верить мне и вашей сестре. Я клянусь вам, что это не она. И в моей затее не было ничего порочного или оскорбительного для чести Зои Федоровны!

— Я полагаю, надо завершить разговор о сомнительных достоинствах этой фотографии, – ледяным тоном произнесла Серафима Львовна. – Все достаточно ясно. Совершенно ясно. – Она выразительно поглядела на несчастную девушку. – Уже поздно, пойдем домой, Петр!

Она царственным жестом кивнула Пете и двинулась прочь. Петя направился за ней на подкошенных ногах, ни жив ни мертв. Он боялся даже смотреть на Зою. Та же, наоборот, схватила его за рукав сюртука и отчаянно воскликнула:

— Поверь мне, поверь, ради Бога!

И тут Петя вдруг произнес с изумлением и страхом:

— Но кто же положил фотографию мне на кресло?

Его вопрос повис в пустоте и молчании. Лавр замер и не шелохнулся, чтобы проводить гостей. Соболев последним покидал мастерскую. Оказавшись около племянника, он остановился на мгновение, а затем отвесил ему пощечину. Первый раз в жизни.

— Так кто же тогда положил злополучную фотографию? – допытывался Сердюков.

— Кто его знает? – пожала плечами Зоя Федоровна, – я много думала об этом позже. Ни я, ни Петя, мы так и не поняли.

— Но ведь тут может быть след, разгадка основного вопроса, – настаивал следователь.

— Возможно, – вздохнула вдова.

— Вы полагаете, что положить могла Серафима Львовна? – последовал осторожный вопрос.

— Одно время я думала именно так. Ведь это самый простой способ разрушить помолвку.

— Я извиняюсь, что вторгаюсь так глубоко в вашу частную жизнь, но, насколько я догадываюсь, верней, могу только предполагать, господин Когтищев тоже, так сказать, имел на вас виды и мог быть заинтересован в подобном исходе. Фотография – его работа. Ему и карты, как говорится, в руки. Постороннему трудно найти в куче фотографий именно такую, двусмысленную, и явить ее в нужное время.

— Наверное, вы правы, но мне трудно представить, что Лавр позволил бы себе такую гнусность по отношению ко мне.

— На войне – как на войне. Ведь ему пришлось, как я догадываюсь, всю свою жизнь отвоевывать себе место под солнцем, место в сердце дяди, место в жизни, внимание любимой женщины. Тут все средства хороши.

— Вы не правы, он не такой беспринципный. Я не могу ничего вам доказать. Просто я так чувствую… Хотя, конечно, зря он сделал эту фотографию… и я понимаю, зачем он сделал ее. Он не мог рассчитывать, что я когда-нибудь соглашусь позировать. Вот и увлекся неосторожными фантазиями, простительными для художника, или, – она немного замялась, – для влюбленного художника. Но я никогда не поверю, что он нарочно вытащил ее, да еще подбросил Пете. Хотя теперь, – она вздохнула, – я ни в чем не уверена. Мой прежний мир рушится у меня на глазах.

Молодая женщина отвернулась к окну, по щекам опять тихо поползли слезы. Сердюков заерзал. Женские слезы он терпеть не мог, хотя ему приходилось с ними сталкиваться постоянно.

— Что же было потом? – Он хотел вернуть собеседницу в русло их прежнего разговора.