Книга Кречет. Книга 1-4, страница 433 – Жюльетта Бенцони

— Ненавидеть вас? Вас? Эту грацию, прелесть, ласку, щедрость?

— Я любовница герцога Шартрского, скоро он будет герцогом Орлеанским, поскольку его отец стар. Я буду в другом лагере, чем вы. В сердце Филиппа медленно накапливается ненависть. Медленно, но верно. Однажды эта ненависть охватит его полностью. Он мог бы жить счастливо и беззаботно, но вся эта возня в Версале делает из него бешеного волка. И в этот день, да, именно тогда вы возненавидите меня.

— Никогда! Даже если семья Орлеанов поднимет открытый бунт, вы останетесь для меня самой дорогой из всех женщин.

— Вы в этом уверены?

— Клянусь моей честью! И моей нежностью к вам!

Она улыбнулась ему, отбросив прядь, упавшую на лоб:

— Дай Бог, чтобы я никогда не напоминала вам об этом, мой дорогой друг.

Два месяца спустя Жиль де Турнемин, наконец-то слившийся со своим Мерлином, вместе с ним созерцали молчаливый фасад дома Калиостро.

В неверном свете сумерек жилище колдуна казалось выжидающим чего-то. Оно было укрыто тройным рядом деревьев Бульвара, довольно глубоким рвом и высокими стенами, ощетинившимися железными остриями пик. Видны были лишь окна верхнего этажа и окна комнат под крышей, возведенных архитектором Мансартом. Дом был похож на огромного свернувшегося мирно спящего кота, готового во всякий момент цапнуть приблизившуюся к его воротам мышку. Со стороны улицы Сен-Клу открывался круто уходивший вниз проход к женскому Свято-Пречистенскому монастырю. С этой стороны и была расположена боковая дверь дома, дверь, неприветливо ощетинившаяся огромными остриями гвоздей и хищной головой медного грифа, служившей сигнальным молотком.

Однако ни блестящий Версаль, ни очаровательный Трианон не доставляли шевалье такой глубокой радости, как это суровое, пугающее жилище. Он не знал еще, о чем он будет говорить с врачом-итальянцем. Может, эти слова будут такими же разящими, как дуэльные пули, но надо было решиться.

В открывшем дверь слуге он сразу признал консьержа-великана дома Оссолинского, но тот, если и узнал Жиля, то виду не показал.

Он молча кивнул головой, когда тот попросил его доложить хозяину, позвал жестом конюха и повел посетителя в глубину двора к двери с греческим портиком. За ней была красивая каменная лестница с многочисленными скамьями для посетителей, ежедневно осаждавших жилище волшебника с таким же пылом и страстью, с какой они еще совсем недавно осаждали магнетические ванны Месмера. Но сегодня, в столь поздний час. Жиль оказался здесь один. Слуга указал ему жестом на скамью, а сам исчез, чтобы сообщить хозяину о посетителе.

Царила полная тишина. Не слышалось ни дверного скрипа, ни потрескивания паркета, ни малейшего шума шагов. Как будто бы все в этом жилище стремилось своей таинственной обстановкой с самого порога подготовить посетителя.

Но эта таинственная тишина вдребезги разлетелась, потревоженная шумом въехавшей во двор кареты.

К ней бросились конюхи. Лакеи, стоявшие на запятках этой великолепной покрытой пурпурным лаком и величественными гербами кареты, спрыгнули на землю, открыли ее дверцы, спустили лесенку. Из кареты вышел величественный, в пурпурной кардинальской мантии кардинал де Роган.

Он быстрым шагом прошел в дом, устремился вверх по лестнице с видом знающего дом человека, не нуждающегося в провожатом. Жиль увидел его развевающуюся красную мантию, услышал шум открывающейся и закрывающейся двери, какой-то голос. А затем дом снова погрузился в полную тишину.