Книга Граф Таррагона, страница 76 – Виктор Бушмин

Оторопь и растерянность, охватившая Рамона в первое мгновение после того как он узнал о захвате в плен своего предводителя, быстро улетучилась, сменившись почти автоматическими и отработанными реакциями. Правда, пришлось повозиться и, раздавая оплеухи нерадивым и нерасторопным ополченцам, рассыпая нецензурными выражениями направо и налево, он довольно-таки быстро свернул огромный лагерь, давно уже вылезший за частокол, построенный в самом начале вторжения. И вот, через каких-то семь или восемь часов, армия, разросшаяся за счет недавно прибывших пехотинцев-новобранцев и небольших конных групп рыцарей и мусульман, недовольных Насиром, оставила лагерь и, соблюдая охранение, скорым маршем выдвинулась к Таррагону.

Рамон еще не знал, что Исмаил-бен-Рания, используя весь свой авторитет, средства и уважение, которым он пользовался у мусульманского духовенства и старейшин, поднял на ноги весь северо-восток тайфы Таррагона и теперь, почти одновременно с ним, правда, чуть раньше на пару часов, выдвинулся к городу, где находился захваченный в плен Филипп. Отряд Исмаила, в голове которого ехали муфтии вместе с большой толпой пехотинцев и крестьян-ополченцев из отрядов самообороны двигался к Таррагону с северо-востока, по северной дороге, или, как ее звали местные жители, Барселонской дороге.

Отряды Рамона спешили с южного направления. Выйдя на старую римскую дорогу они, наплевав на возможную опасность атак, не стараясь скрываться в лесах или оврагах, конные соединения спешили к городским укреплениям, все опаснее и опаснее растягивая обозы с тыловыми частями и пехотинцами и отрываясь от них на несколько лье.

Эх, если бы враги знали об этом! Но, они словно ослепли от радости, посчитав, что захватив в плен предводителя, об остальных можно уже было и не думать…

Филипп приподнялся на локтях и придвинулся спиной к холодным, влажным и покрытым скользким, словно сопливым, мхом каменным стенам каземата. Глаза его быстро привыкли к почти полной темноте, царившей в тюремной камере. Он уловил попискивание и шорох крыс, сновавших в охапках полусгнившей сломы, на которую его уложили конвоиры. Едва заметный солнечный луч, с большим трудом пробивавшийся в каземат сквозь малюсенькое зарешеченное оконце камеры, чуть осветил небольшой глиняный кувшин и миску, лежавшую прямо на голых и грязных каменных плитах пола.

Рыцарю хотелось пить, он слабым жестом отогнал крыс от миски, которые с недовольным ворчанием и шипением нехотя отошли от того, что с большой натяжкой можно было назвать едой, рукой, дрожащей от слабости, взял кувшин за горлышко и, расплескивая на пол воду, поднес к губам.

Филипп стал большими глотками жадно пить холодную, почти ледяную воду, обливаясь и стекая по его шее на грудь, она освежала и возвращала рыцаря к ощущениям действительности, окружившей его мрачными красками будущего.

Он поставил кувшин на пол, вытер ладонью губы и стал придирчиво осматривать камеру. Она была маленькой, буквально шагов восемь на десять или двенадцать в размерах. Возле крепкой и обшитой постаревшей бронзой с большими выступающими четырехугольными клепками входной двери был расположен маленький, сколоченный из толстых и почерневших от времени, грязи и крови пленников стол с придвинутым к нему табуретом на низких и толстенных ножках. Несколько больших железных колец, намертво вбитых в камни стены были покрыты толи пятнами ржавчины, толи следами высохшей крови, покрывшей их буро-коричневыми пятнами.