Книга Мое любимое чудовище, страница 35 – Элизабет Хойт

Аполлон поднял глаза на сестру и увидел, что она вертит в руках яблоко, что-то сосредоточенно обдумывая.

— Максимус это от кого-то услышал: подозреваю, от Крейвена, потому что в качестве камердинера он все обо всех знает. Конечно, это всего лишь домыслы, но я решила, что все равно должна тебе рассказать.

Забыв о хлебе, Аполлон приподнял ей подбородок указательным пальцем, вынуждая посмотреть ему в глаза, и вопросительно склонил голову набок.

— Я о графе, — пояснила Артемис.

Он на мгновение опешил: о каком графе? — потом до него дошло. Речь идет о мрачном старике в огромном черном парике, длиной до плеч, который однажды приехал его повидать и сообщить, что Аполлону, как его наследнику, надлежит отправиться в школу. От старика пахло уксусом и лавандой, и смотрел он такими же, как у него самого, глазами.

Мальчик возненавидел его с первого взгляда.

И вот теперь он смотрел в глаза своей сестры — к счастью, темно-серые, как у их матери — и ждал.

Артемис взяла руки брата в свои, словно намереваясь придать ему сил, и медленно проговорила:

— Он умирает.

Царь увидел, кого произвела на свет его жена, и уже занес руку,

намереваясь убить чудовище, но священник остановил его: «Молва гласит,

что жители этого острова некогда почитали бога в обличье огромного

черного быка. Так что лучше, мой господин, оставить этому существу жизнь,

дабы не прогневать столь древнюю силу…»

Капитан Джеймс Тревельон бросил взгляд на небольшие латунные часы, что стояли на столе рядом с его креслом: четверть пятого. Пора возвращаться к своим обязанностям. Он вложил неровную вышитую крестиком закладку между страницами книги «История долгого пленения и приключений Томаса Пеллоу», которую читал. Капитан взял со стола два пистолета, убрал каждый в кобуру, надежно пристегнутую к широкому кожаному патронташу, что крест-накрест пересекал его грудь, и потянулся за тростью.

Тяжело опершись на нее, Тревельон с трудом поднялся с кресла и мгновение помедлил, привыкая к новому положению тела и стараясь не обращать внимания на тотчас же пронзившую искалеченную правую ногу боль. Два перелома давали о себе знать, а второй и вовсе обернулся катастрофой. Именно он стоил ему военной карьеры. Герцог Уэйкфилд предложил ему другую работу, но Тревельон до сих пор не мог уяснить для себя, стоило ли ему быть за это благодарным.

Дожидаясь, пока утихнет боль, он смотрел в окно. Отсюда было видно, как садовники, склонившись над деревянным ящиком в дальнем углу сада, поднимают крышку и достают что-то похожее на торчавшие из соломы палки.

Тревельон удивленно вскинул брови, осторожно развернулся и похромал к двери. Его комната в Уэйкфилд-Хаусе — лондонской резиденции герцога — располагалась в задней части дома, в конце одного из коридоров. Это была не комната для слуг, но и не гостевая тоже.

Губы Тревельона дрогнули в усмешке: как и он сам, все, что его окружало, пребывало в странном состоянии неопределенности.

Ему потребовалось пять мучительных минут, чтобы преодолеть несколько ступеней вниз по лестнице. Слава богу, герцог со вниманием отнесся к его обстоятельствам: остальные слуги жили на самом верхнем, пятом этаже здания.

Приблизившись к салону Ахилла, он услышал доносившийся из-за дверей женский смех. Тревельон беззвучно распахнул окрашенные в розовый цвет двери. За низким столиком, накрытым к чаю, тесно прижавшись друг к другу, сидели три женщины.