Книга Викинг и дева в огне, страница 29 – Галина Емельянова

Деваться разбойникам некуда, заливать постройки нечем, колодца не вырыли, за водой ходили к реке, вырубая проруби. Ту воду, что натаскали в бочонки, кипятили в котлах. Все новые стрелы летели, поджигая все, что могло гореть, пронзали татей. И скоро ворота открылись, и в лес на лучников побежала немалая ватага, с кольями и дубинами.

Одетые кто во что горазд, на ком — то даже женские душегрейки отороченные мехом.

— Вот теперь наше время, — Северин и тысяцкий кинулись в проем тлеющих ворот.

— За Новгород и Святую Софию! — закричали ополченцы. Северин рубил налево и направо, не зная устали. Лицо его и кожаные латы алели от крови, щит тоже. Он приносил Одину кровавую жертву, за Василису, за голубку, за яблочко наливное. Взмах, и рассеченное тело падает в черный от пепла снег. Взмах, и голова татя катится в костер. Прорваться никому не удалось, разбойники падали под градом стрел, и мечами ополченцев.

Во дворе уже никого не осталось, воины искали воров под крыльцами изб, а Северин открыл двери в небольшую церковь. Здесь у татей оказался воровской тайник. У стен стояли сундуки, лари, доверху набитые рухлядью и серебряной посудой.

Перед аналоем, стоял на коленях мужчина в добротном тулупе и крестил лоб, отбивая поклоны. Лысая макушка светилась в темноте, видимо намазанная лампадным маслом.

— Не убий, я пленник, тиун я боярский, вот те крест! — И мужичок на коленях пополз к Северину.

— Васа где? С тобой? — ни на что, не надеясь, кроме чуда, спросил варяг.

— Нет, она же там, в усадьбе, сгорела.

Северин опустил меч, и хотел уже развернуться и выйти, когда мужичок ловко зацепил его руками за сапоги и опрокинул на деревянный пол. Сам вскочил, в руке его блеснула сабля.

«Та самая, коей боярина и боярыню, сгубил», — понял Северин. На свое счастье он меча в ножны не убрал, потому славное оружие викинга вошло врагу прямо в живот. Рана мерзкая, долго мучиться будет Иуда. Тиун повис, обмякнув всем телом, но сабли не выпускал, правда, сил поднять ее, у предателя уже не осталось. Варяг ногой оттолкнул управляющего и поднялся, вытер меч о богатую, вышитую золотой нитью рубаху, понятно, что с боярского плеча украдена, и пошел к выходу. Саблю он прихватил с собой.

Навстречу ему воины тащили главаря, заросшего по самые глаза мужика, с выбитыми передними зубами.

— Куда его? С торца хотел убежать, там калитка у них слажена, — доложил один из воев, оставленных в засаде.

— На кол! — закричал тысяцкий. Северин не стал смотреть на это.

Ярец тоже, отошел к горевшему амбару, о чем-то поговорил со своими воями. Те вытирали окровавленные палицы.

— А ну-ка, — Ярец обернулся и неожиданно ловко побежал в церквушку, на ходу объясняя другу: «Тиун Иуда, боярина своего продал, дождался, как тот приедет, да охотники ему меховую рухлядь привезут, да мед, и позарился. Грех на душу взял, невинных людей на жуткую смерть обрек».

Северин, показал ему захваченную в бою саблю.

— Ах, уже успел, — Тысяцкий одобрительно покачал головой. Взял у варяга трофей.

— Помню, эту редкость, дорогая работа. У хазарина в сражении, что князем Святославом Игоревичем выиграно, дед Сударова добыл. Из дамасской стали оружие, даже гривну перерубит, не зазубрится.

В церквушке послышался стон. Ярец послал воев, и те волоком притащили истекающего кровью, тиуна. Тот зажимал руками живот, не давая, вывалится кишкам.