Книга Влад, страница 137 – Дея Нира

Чтобы утолить свое невероятное влечение, девушка пыталась забыться доступным ей способом – охотилась на юношей, забавляясь с ними.

Она проникала в их жилища, заставляя поверить, что это прекрасный сон, чтобы они не пугались, а потом одаривала своей нежностью, которая превращалась во все более безумные и сладострастные ласки. Всех жертв она выпивала досуха – когда перепуганные односельчане вскрывали гробы, чтобы отрубить головы покойникам, из их бледных, отдающих синевой тел не проливалось ни капли крови.

Один юноша, впрочем, так понравился Кристине, что она решила подарить ему новую жизнь. Кристина внушила бедняге, чтобы он молчал и никому не проговорился, иначе ему не поздоровится.

— Ты будешь моей новой игрушкой, – шептала она, глядя в его остекленевшие глаза. – Как я была игрушкой для него! Но я буду любить тебя и не оставлю, – мурлыкала она, целуя его пунцовыми губами. – Скоро, совсем скоро все изменится…

От ее взгляда юноша цепенел и становился совершенно покорным и податливым.

Прямо как она – для своего единственного господина.

Череда дурных известий держала окрестности в напряжении. Несмотря на то что в деревне располагался военный полк, случаи нападения на военных участились, чего раньше замечено не было. Что лишь усилило уверенность Моэску, что он имеет дело с опасными преступниками, не имевшими отношения ни к чему потустороннему и желавшими отомстить за преследование.

Пристав, увлеченный идеей о некоем заговоре, с еще большим воодушевлением принялся изучать предоставленные материалы. Отдохнув после бессонной ночи, он продолжил знакомиться с копиями документов, которые могли помочь в расследовании.

Копии заметок доктора медицины, профессора Иона Ковача

Возможно, моя терапия и методы дадут свои плоды. С тех пор как Ботезату начали выдавать бумагу и мелки, он ни разу не пытался покончить с собой или наброситься на меня или медперсонал. Это наталкивает на мысль о великой силе искусства и творческого вдохновения, которое способно прояснять человеческий ум.

Ботезату довольно любезен, если позволять ему рассказывать все, что он хочет. Ни в коем случае нельзя хотя бы на каплю сомневаться в его особой миссии и предназначении. Иначе он замыкается в себе и становится холодным и безразличным. Иногда он может рассуждать часами о том, кто ближе к человеку – Бог или дьявол, и каждый раз у него появляются какие-то новые доводы. Если Ботезату достаточно благодушно настроен, то даже милостиво соглашается позволить мне порассуждать вместе с ним, но если совсем не расположен к беседе, то из его уст льется презрение, и, выпалив какой-нибудь длинный монолог, пациент снова погружается в молчание.

Иногда он рисует, почти не останавливаясь. Великолепный мужской портрет на стене уже закончен. Он действительно привлекает внимание. Глаза на портрете – как живые. Они необъяснимым образом гипнотизируют и внушают потаенный страх. В них – само средоточие железной воли и какого-то чувственного зла. И уж если даже мне становилось не совсем уютно под проникновенным взором темных глаз, то трудно представить, что испытают более уязвимые и чувствительные души. Боюсь, если выставить этот портрет где-нибудь в галерее искусств, не обойдется без женских обмороков. Но тем больше я испытываю уважение к бедному Ботезату, чей яркий талант вынужден прозябать здесь, хотя мог бы иметь признание и почет.